Шрифт:
– Нечего так орать! – послышался чей-то голос. – Мы никому не причиним зла. Просто нам надо подняться на крышу.
Фелисия с трудом встала и, опираясь на руку Гортензии, вышла на лестничную площадку. И нос к носу столкнулась с темноволосым юношей в изрядно пострадавшем форменном мундире. При виде дам он вежливо снял черную треуголку. Сзади уже наседала разношерстная, вооруженная до зубов толпа.
– Извините нас, мадам, мы постараемся ничем не потревожить вас. Мы идем в атаку на казармы швейцарцев, нам нужно воспользоваться вашей крышей и садом. Времени на то, чтобы просить разрешения по всем правилам, у нас нет. Прикажите только своему слуге оставить нас в покое: он уже оглушил троих из наших, и усмирить его стоило невероятного труда.
Вперед выступил человек со злобно перекошенным лицом:
– Уймите его, иначе пустим ему кровь. Коли вы враги народа…
– Я вчера была на бульваре Ган и получила пулю в плечо! – рассердилась Фелисия. – А моя подруга ухаживала за ранеными у Ратуши. Так что ваши угрозы бесполезны. Идите куда хотите, только будьте осторожны: швейцарцы отлично вооружены…
– Мы тоже, у нас есть пушка…
Так называемая пушка, музейный экспонат, выстрелила лишь единожды и большого урона никому не нанесла. Зато стан врага отозвался частым огнем, усеявшим мирную улицу ранеными и трупами.
– Так и не удастся мне сегодня отдохнуть, – вздохнула Фелисия. – И вам, Гортензия, самое время продемонстрировать свои таланты сестры милосердия. Помогите мне одеться, и пойдем посмотрим, что можно сделать для этих бедняг…
Пока шел бой, они без устали трудились. Принимали раненых, раздавали еду и вино. Тимур, наконец сообразив, что принял соратников за врагов, тоже подключился к военным действиям. Целых два часа продолжался яростный бой. Жители окрестных домов, к несчастью для швейцарцев, поддержали бунтовщиков. Стреляли из окон домов, завидев красные мундиры, швыряли в них чем попало. Вновь охваченная воинственным пылом, Фелисия, стоя на крыше, наблюдала за ходом сражения.
Одна Гортензия не разделяла всеобщего воодушевления. Насилие, кровь – а ведь это была в большинстве случаев кровь невинных – пугали ее, вызывали отвращение и протест. Неужели свобода рождается лишь через смертоубийство? На этой улице с ее цветущими садами смерть выглядела уже не так благородно, ведь многие рвались в бой, гонимые лишь низменными инстинктами, желанием убивать… Вдруг у нее екнуло сердце: она содрогнулась от гнева и возмущения. Во двор их дома кучка одержимых втащила раненого молодого швейцарца. Они взяли его в плен. С мальчишки сорвали мундир, привязали. Откуда-то появился здоровенный детина с топором.
– Сейчас разрублю его на куски! – завопил он и гнусно подмигнул.
Гортензия бросилась к ним, соскочила с крыльца и, сложив руки в мольбе, загородила собой жертву.
– Не трогайте этого человека! – крикнула она. – Я запрещаю вам…
Верзила с топором схватил ее за руку и хотел оттащить, но она намертво вцепилась в швейцарца.
– Убирайся, ты, красотка! А то и с тобой расправлюсь!
С крыши послышался встревоженный голос Фелисии:
– Отойдите, Гортензия! Вас могут убить!
– Тогда за это ответите вы, Фелисия Орсини! Вы не смогли заставить их уважать свой дом! Я его не отпущу!
– А вот это мы посмотрим!
Топор завертелся над головой швейцарца. Гортензия закрыла глаза. Но вдруг раздался выстрел, и верзила с топором повалился наземь. Стреляла Фелисия. Но Гортензии и юноше это не помогло. Дружки убитого не успокоились и теперь взяли их во все сжимающееся кольцо. Вдруг из дверей появился Шаррас с ружьем. Он мигом оценил ситуацию.
– Собратья! – крикнул Шаррас. – Мы здесь для того, чтобы свергать монархию, а не затем, чтобы убивать женщин и раненых!
– Они застрелили Веншона! – возразил какой-то человек в неизвестно где раздобытой якобинской куртке и красном колпаке. – Мы должны отомстить за него!
– Нет! Только попробуй, и я сразу же тебя пристрелю! Будет целых два покойника! – Но вдруг в тоне его пропала угроза, голос чуть не дрожал: – В этом доме нам помогли, а теперь у нас есть дела поважней! Слышите колокольный звон? Это уже не набат! Форт Рагуза пал! Надо идти туда, закрепить нашу победу и найти остальных. Здесь нам больше нечего делать.
Наступила тишина. Каждый прислушивался. Один за другим звонили парижские колокола, но это уже и вправду не был грозный набат. Над Парижем прокатился веселый перезвон, как бывает по утрам на Пасху и по большим праздникам.
– Победили Мармона? – недоверчиво переспросил мужчина в якобинской куртке.
– Он бежал. Отступил в Сен-Клу. В Ратушу идет Лафайет. Париж наш!
Ему ответил радостный рев толпы. В мгновение ока дом опустел. Бунтовщики спешили присоединиться к победителям. Они бежали со всех ног, толкались и устроили на улице невообразимую сутолоку. Потом постепенно все стихло. Гортензия, еще сидевшая в обнимку с раненым, наконец поднялась… и тут обнаружила, что он мертв, а платье ее намокло от крови.