– А где был Франсуа?

– Поехал в Пьерфор к какому-то своему двоюродному брату, у них еще на двоих один участок земли. Да видно, тот проклятый прознал! Когда я это увидела, сами понимаете, бросилась туда, но меня опередил Волчий Жан. Я увидела, как он спрыгнул со стены, где розы, наскочил на маркиза, как ураган в августе, вырвал у него кнут и стукнул кулаком. Маркиз так и перевернулся вверх тормашками! Но он пришел не один, проклятый! Там был еще Жером, этот злыдень, а у него ружье. Хорошо еще выстрелить не успел. Волчий Жан свистнул так протяжно, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочил рыжий волк. И набросился на Жерома, да только не загрыз. Волчий Жан подобрал ружье, а Жерому велел забирать своего хозяина и убираться восвояси. Тот, ясное дело, не стал упираться, и они ушли. Я слышала, как отъезжал их экипаж, они оставили его на дороге. А Жан отнес нашу бедную хозяйку в дом. На нее просто больно было смотреть! И не только из-за кнута: маркиз, к счастью, не успел сильно отхлестать ее, но она вся вымокла с головы до ног и дрожала от холода и страха. Мы ухаживали за ней, отнесли наверх, в спальню. На следующий день Волчий Жан пошел за доктором Бремоном, а потом до самого приезда Франсуа ночевал в гостиной.

– А что сказал доктор Бремон, когда узнал о произошедшем?

Клеманс передернула плечами.

– Что он скажет такой простой девушке, как я? Сказал, как лучше ухаживать за хозяйкой, вот и все. Наверное, Волчьему Жану он сказал больше, да и вам расскажет, когда приедет завтра утром.

Но он так толком ничего и не сказал. Мадемуазель де Комбер ночью спала плохо, и явившийся наутро доктор Бремон искренне обрадовался, увидев в доме Гортензию, хотя почему-то избегал оставаться с ней наедине.

– Мне еще нужно посетить нескольких больных, – сказал он ей после осмотра, – а вечером приду снова. Может быть, вызвать пока комберского каноника?

– Франсуа Деве как раз поехал за ним, – сказала Клеманс. – Он скоро будет здесь.

– Ей что, действительно так плохо? – спросила Гортензия. – Значит, я приехала к умирающей?

– Мое милое дитя, что я могу для нее сделать? – вздохнул доктор. – А вот ваше присутствие обязательно принесет пользу. Она уже ведет себя гораздо спокойнее. А вы, значит, решили вернуться к нам?

– Доктор, мой сын в Лозарге. Я хочу забрать его.

Лицо врача потемнело.

– Будьте осторожны! У маркиза де Лозарга нелегко отобрать то, что, как он считает, ему принадлежит. Мы все: моя жена и дочери – вас очень любим… Не ввязывайтесь в столь неравную борьбу.

Он уже надел шляпу и направился к экипажу. Гортензия выбежала за ним.

– Прошу вас, доктор Бремон, еще одно только слово… Почему не подали на него в суд за то, что он сделал с мадемуазель де Комбер? Он ведь просто-напросто убил ее.

– А вы думаете, я не знаю? Конечно, он убил ее, но ведь я не был свидетелем. Свидетели тут только бедняжка Клеманс, а чего стоит ее слово против слов знатного вельможи, да Жан, Волчий…

– Почему бы не назвать его именем, на которое он имеет право, оно ведь всем известно, хотя произносят его лишь шепотом: Жан де Лозарг?

– Он полностью того заслуживает, но ведь его же официально не признали. Да потом, вы и сами хорошо знаете Жана, он не придет в суд обвинять своего собственного отца. Этого никогда не будет!

– Но они ненавидят друг друга.

– Возможно, только у Жана, пусть даже от него отреклись, пусть прогнали и довели до нищеты, все равно у него слишком благородная душа. Никогда он не станет отцеубийцей. Так что ничего не поделаешь. Да она бы и сама не позволила.

– Дофина? Вы так думаете?

– Уверен. Недавно, когда я осматривал ее, из-под подушки выпал портретик. Миниатюра, но не такая уж крошечная, чтобы нельзя было узнать лицо. Вот ее главная болезнь, от которой уже не вылечиться, да и не хочет она лечиться. Дофина не может пережить, что в его жизни для нее уже нет места.

– Но ведь она такая добрая, щедрая, ну просто очаровательная женщина. Как может она сожалеть о нем, о чудовище?

– Даже чудовище может быть не лишено обаяния. Вот в эти сети она навсегда и попалась. Идите лучше к ней, она зовет вас.

Входя в комнату с настенными коврами в голубых и светло-бежевых тонах, которые вышивала сама Дофина де Комбер, Гортензия поняла, что хозяйка дома больше не поднимется с постели. Никогда больше она не усядется за рабочий столик красного дерева у окна, никогда не закончит разложенную на нем вышивку. Под голубым стеганым одеялом едва проступало словно усохшее тело, а кожа на руках, лежащих сверху, уже приобрела восковой оттенок.

Гортензия подошла ближе. На сердце у нее стало тяжело. Только сейчас, уже теряя ее, она поняла, как дорога была ей эта удивительная женщина, как ей будет ее не хватать.

– Доктор сказал, что вы звали меня?

– Да. Пока не пришел наш славный каноник, я хочу, чтобы меня выслушали… вы… Уже пора… пора…

На лице Гортензии помимо ее воли появилась восхищенная улыбка. Дофина де Комбер в свои последние часы пожелала быть такой красивой, какой только может позволить болезнь. Ее ночная рубашка была просто ворохом кружев и белых шелковых лент. В тон и чепец, да и волосы Клеманс не забыла уложить в затейливую прическу.