– Tu as raison, `a peu pr`es [120] , – сказал Джек.

– Your poor King [121] , – сказал полковник Брэнд, – мне жаль его. – И добавил, любезно улыбаясь: – И вас тоже.

– Thanks a lot for him [122] , – ответил я.

Но что-то прозвучало не так в моих словах, потому что Джек как-то странно посмотрел на меня и сказал, понизив голос:

– Tu me caches quelque chose. Ca ne va pas, ce soir, avec toi [123] .

– Нет, Джек, все в порядке, – сказал я и засмеялся.

– Над чем ты смеешься? – спросил Джек.

– Иногда полезно посмеяться, – сказал я.

– Мне иногда тоже нравится посмеяться, – заметил Джек.

– Американцы, – сказал я, – никогда не плачут.

– What? Les Аm'ericains ne pleurent jamais? [124] – удивился Джек.

– Americans never cry [125] , – повторил я.

– Я никогда не думал об этом, – сказал Джек, – ты действительно считаешь, что американцы никогда не плачут?

– They never cry, – сказал я.

– Who never cries? [126] – спросил полковник Брэнд.

– Американцы, – ответил, смеясь, Джек. – Малапарте говорит, что американцы никогда не плачут.

Все удивленно посмотрели на меня, а полковник Брэнд сказал:

– Very funny idea [127] .

– У Малапарте всегда забавные мысли, – сказал Джек, как бы извиняясь за меня, пока все смеялись.

– Эта мысль не забавная, а очень грустная, – сказал я. – Американцы никогда не плачут.

– Сильные мужчины не плачут, – сказал майор Моррис.

– Американцы – сильные мужчины, – сказал я и засмеялся.

– Have you never been in the States? [128] – спросил меня полковник Брэнд.

– Нет, никогда. Я никогда не был в Америке.

– Вот почему вы думаете, что американцы никогда не плачут, – сказал полковник Брэнд.

– Good Gosh! [129] – воскликнул майор Томас из Каламазу, штат Мичиган, – Good Gosh! В Америке модно плакать. Слезы сейчас в моде. Знаменитый американский оптимизм был бы смешным без слез.

– Без слез, – сказал полковник Элиот из Нантакета, штат Массачусетс, – американский оптимизм был бы не смешным, а чудовищным.

– Я думаю, он был бы чудовищным и со слезами тоже, – сказал полковник Брэнд, – я так считаю с тех пор, как прибыл в Европу.

– А я думал, в Америке запрещено плакать, – сказал я.

– Нет, в Америке плакать не запрещено, – сказал майор Моррис.

– Даже по воскресеньям, – сказал Джек, смеясь.

– Если в Америке было бы запрещено плакать, – сказал я, – это была бы чудесная страна.

– Нет, в Америке плакать не запрещено, – повторил майор Моррис, сурово глядя на меня, – и может быть, именно поэтому Америка – чудесная страна.

– Have a drink, Malaparte [130] , – сказал полковник Брэнд, доставая из кармана серебряную фляжку и наливая мне виски. Потом он налил понемногу остальным и себе и, обратившись ко мне с сердечной улыбкой, сказал:

– Don’t worry, Malaparte. Здесь вы среди друзей. We like you. You are a good chap. A very good one [131] . – Он поднял стакан и, прищурив ласково глаз, произнес американский тост: – Mud in your eye [132] .

– Mud in your eye, – повторили остальные, подняв стаканы.

– Mud in your eye, – сказал я, и слезы подступили к моим глазам.

Все выпили и с улыбкой посмотрели друг на друга.

– Странный вы народ, неаполитанцы, – сказал полковник Элиот.

– Я не неаполитанец, о чем сожалею, а неаполитанцы – чудесный народ, да, – ответил я.

– Очень странный народ, – повторил полковник Элиот.

– Мы все в Европе более или менее неаполитанцы, – сказал я.

– Вы лезете на рожон, а потом плачете, – сказал полковник Элиот.

– Нужно быть сильными, – сказал полковник Брэнд, – God helps… – он, конечно, хотел сказать, что Бог помогает сильным, но запнулся и, повернув голову к радиоприемнику в углу комнаты, сказал: – Послушайте. Радиостанция PBS передавала мелодию, очень похожую на мелодию Шопена, но это был не Шопен.

– Люблю Шопена, – сказал полковник Брэнд.

– Вы думаете, это действительно Шопен? – спросил я его.

– Of course it’s Chopin! [133] – воскликнул полковник Брэнд с большим удивлением.