– А, ты боишься! – бормотал Джек, с силой сжимая мне руку.

– Да, я боюсь, Джек, признаю, я боюсь. Ты не знаешь, на что способна эта порода героев! Не знаешь всей подлости и злобы этих героев! Они отомстят, засадят в тюрьму, раздавят меня, Джек, ты не знаешь злопамятности этих педерастов, когда они берутся быть героями!

– Боишься! Ты тоже подонок! Go on, you bastard! – говорил Джек, буравя меня сверкающим взглядом.

– Признаю, Джек, я боюсь, но я не подонок, Джек, я несчастный побежденный, Джек, и я боюсь. Мне тоже неймется дать им доброго пинка под зад, Джек, но я боюсь. Ты не знаешь, Джек, какая падаль эти герои!

– Oh, go on, Malaparte, go on! – бормотал Джек, вонзая ногти в мою руку. – Оh, je t’en supplie, Malaparte, go on, go on!

– Не могу, Джек, не могу, я боюсь. Ты американский полковник и можешь делать что хочешь, я же всего-навсего итальянец, несчастный итальянец, побежденный и униженный, я не могу, Джек! Ты не знаешь, какая падаль эти педерасты, когда берутся быть героями свободы! О, прости, Джек, но я не могу, решительно не могу!

– Go on, Malaparte! Je t’en supplie, go on! – бормотал Джек.

И вдруг, оттолкнув меня, он бросился к Жоржу и дал ему сильнейшего пинка в жирную розовую задницу.

– Salauds! Cochons! [198] – кричал Джек, как безумный рассыпая вокруг удары и пинки, размахивая, как разящей дубиной, деревянным монстром, вырванным из рук Цецилия. Казалось, его охватил слепой гнев. Я испугался. Пока Жорж и камарилья, испуская пронзительные женские вопли, сбились в кучу на полу возле кровати (единственный, кто не выказал ни удивления, ни страха, был Цецилий, он сидел на постели, восхищенно смотрел на Джека и приговаривал: «Какой мужчина! Какой красивый мужчина!»), я обхватил Джека сзади за плечи и, почти поднимая над землей, попытался оттянуть его назад и вытолкать за дверь. Мне удалось наконец совладать с ним, стащить вниз по лестнице и запихнуть в машину. Я сел за руль, включил зажигание, выехал на дорогу, и мы помчались.

– О, Малапарте, – стонал Джек, закрыв лицо руками, – on ne peut pas voir ces choses-l`a, non, on ne peut pas! [199]

– Будь благословен ты, – сказал я, – и блажен, ибо ты – честный человек, Джек! I like you, I like you very much. Ты великолепный, честный, неиспорченный американец, Джек! You are a wonderful Аmerican, Jack!

Джек молча смотрел перед собой. Я заметил что-то красно-черное у него в кулаке.

– Что у тебя в руке? – спросил я.

Джек раскрыл кулак, на ладони лежал огромный, чудовищный фаллос новорожденного.

– I am sorry, Малапарте, – сказал Джек, – наверное, я не должен был делать то, что сделал.

– Ты все сделал как надо, Джек, ты просто молодец, – сказал я.

– Наверное, я не имел права делать то, что сделал, – повторил Джек, – я не имел права оскорблять их.

– Ты все сделал правильно, Джек, – сказал я.

– Нет, я не имел права, – повторил Джек, – я не имел права давать им пинка под зад.

– Ты – победитель, ты же победитель, Джек. A winner!

– A winner, – сказал Джек, выбрасывая в окно мерзкую штуку, которую держал в руке, – победитель? Ты смеешься, Малапарте. A winner!

Черный ветер начал дуть к рассвету, и я проснулся весь мокрый от пота. Еще во сне я распознал его печальный говор, его черный голос. Я выглянул в окно и стал искать на стенах, крышах, на мостовой, в листьях деревьев, в небе над Позиллипо следы его присутствия. Как шагающий наощупь незрячий человек обласкивает воздух и ощупывает простертыми руками предметы перед собой, так и черный ветер, слепой, не видит, куда идет: то коснется стены, то ветки, то человеческого лица, берега или горы, оставляя в воздухе и на предметах черные отпечатки своих нежных прикосновений.

Не в первый раз слышал я голос черного ветра и сразу узнал его. Я проснулся мокрый от пота и, выглянув в окно, осмотрел дома, море, небо и высокие облака над морем.

Впервые я услыхал его голос на Украине летом 1941-го. Я был в казацких краях на Днепре, и однажды вечером казаки из села Константиновка, сидевшие, покуривая трубки, на пороге своих домов, сказали мне:

– Посмотри, там внизу черный ветер.

День умирал, солнце опускалось в землю далеко на краю горизонта. Последний его луч, розовый и прозрачный, касался верхних веток белых берез; в тот грустный час, когда умирает день, я и увидел впервые черный ветер.

Он был как черная тень, как тень черной лошади, которая бредет неизвестно куда по степи, то осторожно приближаясь к селу, то, словно испугавшись, удаляясь от него. Что-то похожее на крыло ночной птицы касалось деревьев, лошадей, собак, бродивших вокруг села, все сразу темнело, окрашиваясь в цвет ночи. Голоса людей и животных казались обрывками черной бумаги, летающими в розоватом закатном воздухе.

Я направился к реке – вода была густая и черная. Я поднял взгляд на крону дерева – листья были блестящие и черные. Я подобрал камень – камень в руке был тяжелый и черный, непроницаемый для взгляда, как сгусток ночи. У возвращавшихся с полей вдоль длинных колхозных навесов девушек были черные блестящие глаза, их вольный задорный смех взлетал в воздух, как черная птица, хотя день был еще светел. И деревья, и голоса, и животные, и люди, такие черные светлым еще днем, наполняли меня непонятным страхом.