– Надеюсь, вы не думаете, что я… – сказала миссис Флэт, бледная от гнева и ужаса. – Не собираетесь же вы заставить меня есть эту жуть? Вы забываете, что я американка! Что сказали бы в Вашингтоне, что сказали бы в War Department [270] , если бы узнали, что на ваших обедах едят отварных девочек… boiled girls?

– I mean… yes… of course… – пробормотал генерал Корк, обращая ко мне умоляющий взгляд.

– Boiled girls with maionese! [271] – добавила миссис Флэт ледяным голосом.

– Вы забыли про украшение из кораллов, – сказал я, желая этими словами оправдать генерала Корка.

– I don’t forget corals! [272] – сказала миссис Флэт, испепеляя меня взглядом.

– Get out! – сказал неожиданно генерал Корк мажордому, указывая пальцем на сирену. – Get out that thing! [273]

– General, wait a moment, please, – сказал полковник Браун, капеллан главного штаба, – we must bury that… that poor fellow [274] .

– What? – воскликнула миссис Флэт.

– Надо похоронить это… эту… I mean… – сказал капеллан.

– Do you mean… [275] – сказал генерал Корк.

– Yes, I mean bury.

– But… it’s a fish… – сказал генерал Корк.

– Может быть, это и рыба, – сказал капеллан, – но похожа она скорее на ребенка… Позвольте мне настоять: наш долг похоронить эту девочку… I mean that fish. We are Christians. Разве мы не христиане?

– Я в этом сомневаюсь, – сказала миссис Флэт, буравя генерала Корка холодным презрительным взглядом.

– Yes, I suppose… [276] – ответил генерал Корк.

– We must bury it [277] , – сказал полковник Брэнд.

– All right, – сказал генерал Корк, – но где мы похороним это? Я предложил бы выбросить это на помойку. Самый простой выход, мне кажется.

– Нет, – сказал капеллан, – никогда не знаешь. Нет полной уверенности, что это рыба. Нужно похоронить ее пристойно.

– Но ведь в Неаполе нет кладбища для рыб? – спросил у меня генерал Корк.

– Не думаю, чтобы было: неаполитанцы обычно не хоронят рыбу, они ее едят, – сказал я.

– Мы могли бы похоронить это в саду, – сказал капеллан.

– Хорошая мысль, – сказал генерал Корк, просветлев лицом, – мы можем похоронить это в саду.

И, обратившись к мажордому, сказал:

– Прошу вас, пойдите и похороните это… эту бедную рыбу в саду.

– Да, синьор генерал, – сказал мажордом, поклонившись, а слуги тем временем поднимали блестящий гроб из массивного серебра, в котором покоилась бедная мертвая сирена, и водружали его на носилки.

– Я сказал похоронить, – сказал генерал Корк. – Не вздумайте съесть это на кухне!

– Да, синьор генерал, – сказал мажордом, – хотя очень жаль. Это такая вкусная рыба!

– Я не уверен, что это рыба, поэтому запрещаю вам есть ее, – сказал генерал.

Мажордом поклонился, слуги направились к двери, неся на плечах сверкающий серебром гроб, все проводили взглядом странную похоронную процессию.

– Будет не лишним, – сказал, вставая, капеллан, – если я пойду приглядеть за похоронами. Хочу, чтобы совесть моя была чиста.

– Thank you, Father [278] , – сказал генерал Корк, вытирая лоб, и со вздохом облегчения робко взглянул на миссис Флэт.

– Oh, Lord! [279] – воскликнула миссис Флэт, возводя глаза к небу.

Она была бледна, слезы сверкали в ее глазах. Мне доставляла удовольствие ее взволнованность, я был глубоко благодарен ей за ее слезы. Я плохо думал о ней, а миссис Флэт была сердечная женщина. Если она оплакивала рыбу, то, конечно же, рано или поздно она должна была дойти и до сострадания к итальянскому народу, до оплакивания всех горестей и страданий моего несчастного народа.

– У американской армии, – сказал князь Кандиа, – сладкий и нежный запах, запах женщины-блондинки.

– Very kind of you [281] , – сказал полковник Джек Гамильтон.

– У вас прекрасная армия. Для нас большая честь и удовольствие быть побежденными такой армией.

– Вы действительно очень любезны, – сказал, улыбаясь, Джек.

– Вы высадились в Италии с большой учтивостью, – сказал маркиз Антонио Нунцианте, – прежде чем войти в наш дом, вы постучали в дверь, как делают воспитанные люди. Если бы вы не постучали, мы бы вам не открыли.