Веремеев напряженно ждал ответа, вслушиваясь в трубку. Лицо его мертвенно побледнело.

— Ну да, на месте, в сейфе, а где же ей еще быть? — ответил он вопросом на вопрос. — Кроме меня и Митрохина точно, что не знает никто. Уверен. Абсолютно.

Буквально через несколько мгновений глаза его недоуменно забегали.

— Хорошо? Что хорошо, Наумович? Ничего не понимаю… Хорошо, что обоих застрелил? Ты что говоришь, Михаил Наумович, как же так? Ты в своем уме? Ведь это же ЧП, происшествие, каких у нас еще не бывало… Расследование за этим серьезнейшее последует, надо же будет в Москву сообщать, а ты — хорошо. Я что-то тебя совсем не понимаю… Неизвестно еще потом, какие оргвыводы сделают… Ведь могут… самые неблагоприятные для меня… Понимаешь? И что ж тут хорошего? А? Ну слушаю, слушаю внимательно. — Он снова затих, прильнув к телефонной трубке.

Еще через какое-то время в его глазах забрезжила осмысленность, а лицо начало наливаться краской.

— Ну да, могу… Ну конечно же, понимаю… Понимаю… Изъять, как будто ничего и не было… Правильно! Свидетелей теперь нет. Вот дьявол! Ну ты и светлая голова… — Лицо его все больше и больше расцветало. — Ну, Наумович, ты и башка, а я вот до этого почему-то не додумался. Честно говоря, совсем не допер. Думал, что уже все пропало. Да… А теперь вижу, что нет. Теперь-то понимаю, что хорошо… Ну и черт с ним, с этим Сатанюком. Такого ведь, дурак, натворил. Пусть сам и выкарабкивается из этого дерьма, как хочет. Только вот надо, чтоб лишнего не сболтнул. Сам понимаешь… Сделаю, сделаю, конечно же, дорогой. Сориентируюсь по обстановке и тебе отзвонюсь. До утра еще времени полным-полно, начальство пока не будем беспокоить. А ты срочно мозгуй над версией, за что старуху-то забрали, раз ничего больше нет, пока я в пути. Ты у нас еще тот Андерсен. Ну все, до связи! Пока, я на работу полетел!

Веремеев положил трубку и тут же выскочил на улицу к ожидавшей его машине.

По приезде на работу подполковник попытался сразу же выяснить суть дела у второго дежурного лейтенанта Могильного, но тот с испуганным лицом молол какую-то ерунду. Из его показаний выходило, что он в это время как раз отдыхал, пошел кофе наверх попить, а через некоторое время услышал сильную пальбу и, прибежав сюда, застал Сатанюка в невменяемом состоянии, а бабку и кота уже того… застреленными. Помощник Могильного и люди из оперативной группы ничего другого сказать не могли. Все были подавлены случившимся событием и понимали, что предстоит серьезное разбирательство, в результате которого… еще неизвестно, как аукнется, как все дело повернется.

Веремеев попытался поподробнее выяснить у присутствующих, что означает их утверждение, что Сатанюк находился в невменяемом состоянии. Что конкретно на это указывало? Оказалось, что тот был чем-то ужасно напуган и все время повторял, что бабка с котом пытались на него напасть, и еще твердил про каких-то тараканов, которые, по его словам, якобы выползли у бабки прямо изо рта. Черт его знает, что за видение, что еще за тараканы такие! Вот глупости! Всего скорее, что крыша от безделья у парня поехала.

Веремеев решил сам осмотреть место… событий и направился к злосчастной камере, пригласив с собой и Могильного. Но тот еще больше испугался, а подойдя, закрыл собой дверь в КПЗ и со следами ужаса на лице интимно зашептал:

— Товарищ подполковник, я вам должен еще кое-что сообщить… Это важно! Уж не знаю и вообще, на что и подумать… но… — При этом лицо его совсем посерело и осунулось.

— Что такое, Могильный? Мать бы твою в коврижку! — недоуменно вытаращился на него Веремеев. — Ты меня еще больше хочешь напугать?.. Наверное, прямо сейчас хочешь в могилу свести, потому и фамилия у тебя такая веселенькая. А ты знаешь, как поступали в старину с гонцом, приносившим плохие вести? А? Сообразил?! Вот то-то же! Ну давай выкладывай, порадуй командира, и что же у вас тут еще приключилось?

— Товарищ подполковник, понимаете… просто как в сказке какой-то… Совершенно ничего непонятно… С ума можно просто рехнуться, — бегая глазами, запричитал плаксиво лейтенант. — Но бабка с котом… то есть их… трупы… которые я сам… и все другие тоже видели, ну вот как я вас сейчас, потом… и камеру никто больше не открывал… Но они, понимаете, — лицо его побелело, а глаза остановились, — куда-то пропали… Пропали… совсем! — развел он беспомощно руки в стороны.

Веремееву показалось, что он ослышался. От этих слов у него даже нервно подергалось нижнее веко правого глаза.

— Что? Ты что, Могильный, совсем обалдел, что ли? Ты что несешь? — Подполковник энергично постучал себя кончиками пальцев согнутой ладони по лбу. — Пропали! Как это так пропали? Как в сказке, говоришь?.. Про чудеса мне толкуешь? Вы что тут, ексель-моксель, за сказочную комедию разыгрываете передо мной? Где же это видано…

Зрачки его внезапно расширились, хищно, по-волчьи загорелись, а лицо, побагровев, озлобилось.

— А ну отойди! Отойди от двери, упырь, я тебе говорю! Я тебе дам, пропали… Я вижу, что ты меня точно уж хочешь под монастырь подвести!

Он одним движением руки отодвинул от двери вконец раскисшего и чуть не плачущего дежурного лейтенанта Могильного и, распахнув ее, ворвался внутрь камеры.

Первое, что тут же мгновенно ощутил Веремеев, это была страшная, просто невыносимая вонь от кошачьей мочи, которая, шибанув прямо в нос, заставила остановиться и прикрыть рот и нос ладонью руки. Дальше он увидел какую-то большую черную лужу на полу, валявшийся в этой луже пистолет и разбросанные по всему полу пустые патронные гильзы. Ничего другого в камере больше не наблюдалось. Ни бабки, ни кота нигде не было видно. Убиенные словно испарились.