— А что это? — удивился Бережковский.

— Зачем спрашивать? Вы разверните. И вам станет все сразу же ясно и понятно. Вы же читать не разучились?

Бережковский развернул лист бумаги, который оказался письмом, написанным от руки. Пробежался глазами по строчкам, руки у него от волнения тут же сильно затряслись, а глаза наполнились слезами. Он глубоко вздохнул, поднял на незнакомца искаженное сильным волнением лицо и, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать навзрыд, каким-то чужим и глухим голосом выдавил из себя:

— Так это же от моей доченьки письмо, от любимой Аленушки… Так вы что, знаете ее, что ли? — И не дождавшись ответа, тут же принялся читать вслух: — Здравствуй, мой дорогой, любимый и единственный на свете папочка Вася, Василий Семенович Бережковский! Пишет тебе твоя горячо любящая дочь Бережковская Оля или Аленка, как ты меня всегда раньше называл…

Бережковский всхлипнул, шмыгнул носом и затрясся всем телом от душивших его рыданий.

— Аленка моя… Аленушка… горячо любящая доченька… дочурка… любимица моя… А я ведь что наделал-то, паразит… какой финтиль выкинул. Вот уж дурак так дурак… Ну как же еще назвать?!

Неизвестный сильно сморщил лицо, кашлянул в кулак и проговорил:

— Вы читайте, Василий Семенович, а я, пожалуй, немного пройдусь, прогуляюсь. Не для меня это душещипательное зрелище, понимаете ли… Чувствую, что быстро ваше чтение не закончится. Я минут через пятнадцать-двадцать вернусь. Надеюсь, что к этому времени вы уже все обдумаете, все пережуете. Роберто, — позвал он собаку и тут же вместе с пуделем куда-то исчез.

Через названное время незнакомец, которым, как вы уже догадались, был никто иной, как доктор Гонзаго, вернулся к той самой лавочке, где он оставил Виктора Семеновича Бережковского в сильно расстроенных чувствах за чтением письма от своей дочери Аленки, и застал его на том же самом месте. Бережковский с сильно ссутулившимися плечами сидел, обхватив голову обеими руками, и что-то беззвучно шептал. Рядом с ним на лавочке лежало помятое и окропленное горькими мужскими слезами письмо.

Гонзаго опустился на лавочку и проговорил:

— Ну так что, Виктор Семенович, хорошее ли письмо я вам доставил?

Бережковский поднял голову и, взглянув на незнакомца, глубоко и печально вздохнул:

— Не то слово, что хорошее, оно мне всю душу вмиг перевернуло. — И он постучал кулаком себя по груди. — Такие добрые слова, которых я за последнее время и не слыхивал. Ведь ждут меня там, — махнул он неопределенно рукой, — любят, а я-то, дурак, думал совсем наоборот. Ведь почти два года из жизни выброшено, извиняюсь, как коту под хвост. Все бы сейчас отдал, чтобы очутиться там, с ними рядом! — стукнул он ладонью себя по бедру.

— Ну, вы уже один раз все отдали этому самому, как вы его назвали?

— Федьке Слащеву… Ух-х, этому наглому кровопийце… Директору той самой фирмы, что занималась… этим самым… квартирным вопросом… Ну, вы же понимаете. И правильно вы говорите, — опять понурил голову Бережковский, — что все отдал слабоумный, что можно было… Своими руками и отдал, а теперь у меня больше уж ничего и нет. Ни дома, ни семьи, ни паспорта даже… Одним словом — бомж да и только. Не человек, а полчеловека, а, может быть, даже и того меньше… Зачем она мне, такая жизнь, нужна? Веревку на дерево и… поминай, как звали… — Глаза Бережковского сверкнули решимостью.

— О, мадонна! Ну вот, вас там ждут, только что сами сейчас об этом говорили, а вы в петлю наметили влезть, — пожал плечами Гонзаго. — Где же логика в ваших поступках, Виктор Семенович? Вам такие хорошие слова написали, а вы им свой труп в подарок хотите преподнести… Вот так история! Как же вы быстро и неправильно все решаете…

Бережковский вдруг очень пристально посмотрел на незнакомца:

— А, собственно говоря, что вам от меня нужно? А? Ну какое ваше дело? Мораль мне тут начинаете читать! Жизнь человеческая — это вам ведь не книга. Прочел бы заранее, так не так бы совсем поступил. Эх, знать бы, что такие поганые люди бывают…

Он хотел что-то еще добавить, но незнакомец его опередил:

— Сразу хочу предупредить, что мне от вас ничего не нужно. Ровным счетом совсем ни-че-го, — проговорил он раздельно по слогам. — Как хотите, так и поступайте, а я вот сейчас уйду. Но, прежде чем уйти, хотелось бы один вопросик уточнить, раз уж вы об этом в разговоре коснулись, а кого из писателей вы больше всего любили почитать?

Бережковский недоуменно уставился на незнакомца.

— Странный вопрос! Кого любил, кого любил? Многих писателей я любил, но вот в последнее время… очень уж нравился мне Булгаков… Михаил Афанасьевич. Исключительно прозорливый и талантливый был человек. Я его почти всегошеньки перечитал. Знаете, есть у него один маленький рассказец… о похождениях Чичикова. Ну, вы же знаете, это известный гоголевский персонаж. Так то, я вам скажу, вчистую про это самое, наше времечко злосчастное. Читал, а сам словно бы в зеркало сегодняшней жизни заглядывал. Полным-полно этих самых Чичиковых-то сегодня развелось. Куда ни посмотри. И самое интересное, что власти как будто совсем ослепли и оглохли. Словно и не знают, что вокруг них делается. Оторвались от простого народа, как будто сами не из него, а из какого-то особого боярского сословия вышли… А я так думаю, что не те люди там, — ткнул он пальцем воздух вверх, — сидят. Не о том они думают и не тем занимаются… Ой, да ладно, я вроде от темы отвлекся…

Так вот, многие эту вещицу, наверное, и вниманием-то не удостоили. Ну что про давно знакомое читать. И я сам вначале тоже читать не хотел, — известное дело, Гоголя-то еще в школе проходили. А потом вот взял ради интереса, пробежался и понял, как же и у него сердце болело, как он переживал за все творимые безобразия. В очень сходное с нашим временем жил он тогда, сам-то Михаил-то Афанасьевич… Да…

Незнакомец удовлетворенно откинулся на спинку скамейки.

— Скажите, а «Мастера и Маргариту» вы тоже читали?