— Я уже поблагодарила вас, мистер Макгрегор? — Джиллиан улыбнулась ему, надеясь, что он увидит в глазах ее душу.

Он улыбнулся в ответ:

— Но за что меня благодарить?

— За все. За то, что стали мне другом и полюбили моего сына. За будущее, в которое я могу заглянуть без страха. За щенка.

— Ты не должна благодарить меня за все это, девонька. — Он придвинулся к ней ближе, опаляя ее жаром своего тела.

О чем же они сейчас говорили? Джиллиан не могла вспомнить, но ей было все равно.

— Мне нравится ваш голос. — О, силы небесные! Неужели это она мурлычет, как ласковый котенок? Неужели это ее тело трепещет от желания? И ведь она даже не стеснялась Джорджа и Эдмунда. Ох, как же ей хотелось целовать его и обнимать…

Но с этим придется подождать.

Его буквально оттащил от нее его брат и поволок за собой. Джиллиан взяла себя в руки и, успокоившись, взглянула в сторону Джорджа, прежде чем последовать к дому за мужчинами. Эдмунд обернулся и помахал ей рукой, восседая на плече вождя. Она послала сыну воздушный поцелуй и помахала в ответ.

«Какой интересный, какой необычный народ эти могучие суровые горцы», — размышляла Джиллиан этим вечером, ужиная вместе с ними за столом Джорджа. Горцы непринужденно смеялись, беззлобно подшучивая друг над другом, и постоянно заговаривали о всевозможных сражениях. Эдмунд тоже принимал участие в разговоре, когда мальчика расспрашивали о его увлечениях. Горцы внимательно выслушивали малыша и терпеливо отвечали на его вопросы.

— Ты умеешь играть в «крестики-нолики»? — спросил Эдмунд вождя.

— Я мастер в этой игре, — заявил старший брат Колина. — Сыграешь со мной?

Эдмунд рассмеялся и кивнул.

— Одну минутку. — Джордж поднял вверх руки. — Никто не будет чертить на моем столе, ясно?

— Царапины сохраняют воспоминания, если отказывает память, — проворчал Уилл, окинув гладкую поверхность стола неодобрительным взглядом.

— Тогда, может, в шахматы? — Роб поднялся на ноги. Улыбка, которой он одарил Джорджа, была столь же обворожительной, как и улыбка Колина. — Я видел комплект фигур в вашей гостиной. Ты умеешь играть в шахматы, Эдмунд?

— Нет.

— Тогда пойдем. — Он поманил за собой мальчика и направился к двери. — Тебе пришло время научиться этой игре.

Остальные последовали за ними, захватив с собой выпивку — и веселое расположение духа. Финн предложил Джиллиан руку, но Колин тут же оттолкнул его в сторону. Игнорируя его убийственный взгляд, Финн подмигнул молодой леди и скрылся в гостиной.

Колин задержался перед дверью и обернулся к золотоволосому капитану, шедшему следом за ним.

— Коннор, уложишь Эдмунда в постель, когда закончится игра? Мне нужно поговорить с его матерью.

— Идите. — Коннор махнул им рукой. — Не беспокойся, парень.

Джиллиан хотела сказать, что опасается оставлять сына с незнакомцами, но Колин уже увлек ее в сторону от двери гостиной. «А с чего мне сейчас возражать? — подумала она. — Ведь все равно Эдмунд завтра уедет с ними и будет полностью зависеть от них, пока Колин не отвезет меня в Кэмлохлин». К тому же родственники Колина были добры к малышу, и ему будет хорошо с ними.

Джиллиан промолчала, когда он повел ее к лестнице. Ах, как она скучала по темной башне и их запретным поцелуям!

— Макгрегор…

Они остановились и посмотрели на Джорджа и Сару, стоявших у подножия лестницы.

— Я просто хочу поговорить с ней наедине, капитан, — сказал Колин, давая понять, что речь шла только о беседе. Но Джиллиан надеялась, что ее ожидало и нечто большее. — А после этого я поговорю с вами.

Джиллиан подумала, что Джордж воспротивится. Ну и пусть! Это не имело значения! Она хотела остаться наедине с горцем, и никто не мог остановить ее. Но капитан, как ни странно, молча кивнул и ушел, чтобы присоединиться к гостям.

Оставшись одни, они свернули, прошли по коридору и скрылись от посторонних глаз. Джиллиан надеялась, что Колин схватит ее в объятия и зацелует до бесчувствия. Когда же он замедлил шаг, она остановила его и спросила:

— Так что вы собирались мне сказать? Я вижу по вашему лицу, что вы чем-то обеспокоены. Что вас тревожит?

Он тихо рассмеялся, но смех показался ей неискренним из-за огорчения, написанного на его лице.

— Во-первых — осознание того, что я стал слишком предсказуемым.