Шрифт:
– Может, потому ты и дьяволов бедняк, что, заполучив ценную вещь, пробираешься в город, как человек, которого ждёт наказание, и идешь к последнему барыге, который работает даже не на самого перекупщика, а на его посредника.
– Заметь, я жив, свободен, при ботфортах, сберёг почти все части тела…
– И приобрёл французскую хворь, которая сведёт тебя с ума, а затем и в могилу за несколько лет.
– Это больше, чем я прожил бы в таком городе, выдавая себя за купца.
– Я клоню к другому – ты сам сказал, что наследство для сыновей надо скопить сейчас.
– Что я и предлагаю. Или у тебя есть предложение получше?
– Надо отыскать ярмарку, на которой мы сумеем сбыть перья непосредственно торговцу роскошью – такому, который отвезёт их в Париж и продаст знатным дамам и господам.
– О да. Такие торговцы всегда рады вести дела с бродягами и беглыми невольницами.
– Ой, Джек, надо просто одеваться, а не издеваться.
– Есть некоторые чуткие ранимые люди, которые сочли бы это замечание обидным. По счастью, я…
– Ты не задумывался, почему каждое мое движение сопровождается шелестом и шуршанием? – Элиза продемонстрировала.
– Воспитание не позволяло мне осведомиться о фасоне твоего белья, но коли ты сама завела этот разговор…
– Шёлк. Под бурнусом на мне намотано с милю шёлка. Я украла его в лагере вазира.
– Шёлк. Слыхал о таком.
– Иголка, немного ниток, и я стану знатной дамой с головы до пят.
– А я кем? Придворным недоумком?
– Моим слугой и телохранителем.
– О нет…
– Только для видимости! Небольшой спектакль ради дела! Всё остальное время я буду твоей преданной слугой, Джек!
– Что ж, знаю, ты любишь сказки, и не прочь разыграть с тобой короткий спектакль. Только прости, пожалуйста, но разве на то, чтобы сшить наряд из турецкого шёлка, не требуется долгое время?
– Джек, много на что требуется время. Это займёт всего несколько недель.
– Несколько недель… А ты знаешь, что в здешних краях бывает зима? И что сейчас октябрь?
– Джек?
– Элиза?
– Что твоя аргоговорящая сеть сообщает о ярмарках?
– Они по большей части проводятся осенью и весной. Нам нужна лейпцигская.
– Правда? – На Элизу эти слова, видимо, произвели впечатление. Джеку стало приятно – дурной знак. Если для тебя единственная радость – произвести впечатление на конкретную девушку, значит, пиши пропало.
– Да, потому что там восточные товары, привезённые из Турции и России, меняют на западные.
– Скорее на серебро – кому нужны западные изделия!
– Правда твоя. Старые бродяги тебе скажут, что парижских купцов лучше грабить по пути в Лейпциг, когда они везут серебро, нежели на обратном пути, когда они нагружены товаром, который ещё поди сбудь. Хотя молодёжь возражает, что серебро теперь вообще никуда не возят: расчёты совершаются в обменных векселях.
– В любом случае Лейпциг – то, что нам надо.
– За исключением одной мелочи: осенняя ярмарка закончилась, а до весенней надо пережить зиму.
– Помоги мне пережить зиму, Джек, и весной в Лейпциге я выручу тебе вдесятеро против того, что ты получил бы здесь.
Настоящий бродяга так не поступил бы. Ошибка многократно усугублялась перспективой провести столько времени с одной определённой девушкой. Однако Джек сам загнал себя в ловушку, когда упомянул сыновей.
– Всё обдумываешь? – спросила Элиза некоторое время спустя.
– Давным-давно бросил, – отвечал Джек. – Сейчас я пытаюсь вспомнить, что знаю о местности отсюда до Лейпцига.
– И что же ты пока вспомнил?
– Только что мы не увидим никого и ничего старше пятидесяти лет. – Джек двинулся к парому через Дунай. Турок следовал за ним. Элиза ехала молча.
Богемия
осень 1683
В трёх днях езды от Дуная дорога сузилась до колеи в тощей древесной поросли, заглушаемой высоким бурьяном. Бурьян кишел насекомыми и шевелился от невидимых зверьков. Джек вытащил янычарскую саблю из одеяла, в которое та была завернута с самой Вены, и смыл в ручье засохшую кровь. Стоя в ярком солнечном свете, по колено в бурой воде, он нервно тёр саблю и встряхивал ею в воздухе.
– Что тебя тревожит, Джек?
– С тех пор, как паписты перебили всех приличных людей, в этих краях живут лишь разбойники, гайдуки и вагабонды…
– Я уже догадалась. Я хотела сказать, что-то насчёт сабли?
– Её невозможно вытереть: трогаешь – сухая, а на солнце струится, как вода.
Элиза отвечала стихами:
Булат струйчатый – мир его называет.Напоённый ядом, врагов в смятенье повергает,Стремительно разит, кровь всюду проливает.И в мраморных чертогах лалы и яхонты сбирает. [6]6
«Тысяча и одна ночь», пер. Е. Романовой.