Пациент запротестовал единственным доступным ему способом: выгнул спину и стал биться задницей о стол.

– Готов поспорить, его девчонка еще там. А еще, что она милашка!

Фэн сообразил, как использовать голосовые связки на невербальном уровне, и доктору Джи пришлось кричать, чтобы я его расслышал.

– Господи, ну кто бы поверил, что я уже вкатил ему двадцать пять миллиграммов холдола? ФЦД – просто поразительная штука.

– Доктор Джи! – крикнула из-за двери медсестра. – Вас пациенты ждут.

– А вот и ключи, – сказал доктор Джи, кивая на большой моток цепей, свисавший из кармана фэна. – Хватай, и покатаемся на его «Харлее».

В смотровой стало так шумно, что мы сбежали в коридор.

– Ненавижу металлистов, – сказал доктор Джи.

На нас надвинулась медсестра с планшетом, а я задумался о возможных бюрократических проблемах. Какую форму следует заполнять, если мертвый террорист приносит с улицы скованную наручниками жертву отравления органофосфатами? Сколько часов мы проведем, ковыряясь с этим вопросом, если я останусь тут? Поэтому я не остался. Я сказал, что у Дебби в бумажнике есть страховой полис «Блю кросс», и был таков. Как только мы с Бартом отошли на безопасное расстояние, я позвонил Тане и попросил оповестить всех: Дебби в больнице, и посетители ей не помешали бы. А также охрана.

Потом я повесил трубку. Мы с Бартом стояли на парковке торгового центра «Чарльз-ривер» в три утра, в Сердцевине Вселенной, со всех сторон окруженные ядовитой водой. Бун – на корабле, который в настоящий момент, вероятно, подходит к Эверетт. Когда судно причалит, мой любимый гринписовец Смирнофф его взорвет. Логлин и остальные плохие парни погибнут. Это хорошо. Но заодно погибнет наш приятель Том, симпатичный шкипер-ирландец и Бун. И улики, которые нам так нужны, цистерна с концентрированными органофосфатами превратится в шрапнель. Трансгенная бактерия исчезнет из гавани, и проследить ее до «Баско» не удастся. Плеши станет президентом Соединенных Штатов, и восьмилетние школьники будут писать ему письма. Моя тетушка расскажет мне, какой он прекрасный человек, и повсюду впереди него будет шествовать военный оркестр. И что обиднее всего: Хоа решит, что в Канаде, возможно, тоже нужны вьетнамские рестораны.

Так, во всяком случае, мне казалось в тот момент. Возможно, я кое-что преувеличил, но одно было ясно наверняка: Смирноффа надо остановить.

– Это, наверное, и называется трудоголик? – бормотал я себе под нос, когда мы трусили через Норд-энд к фургону Барта, разжевывая на ходу капсулы с бензедрином. – Порядочный человек сидел бы сейчас у кровати Дебби, держал бы ее за руку, когда она придет в себя.

– М-м-м, – ответил Барт.

– Что угодно бы отдал, лишь бы ее поцеловать, а так она очнется и скажет: «Где эта скотина, который утверждал, что меня любит?» А я работаю, вот что я делаю. Я работаю уже сколько… девяносто шесть часов без перерыва?

– Скорее сорок восемь.

– Так могу я взять передышку, чтобы подержать за руку любимую женщину? Нет. Это и есть трудоголизм.

– Скоро капсулы подействуют, – утешил Барт. – Сразу почувствуешь себя лучше.

Фургон мы нашли, но кто-то взломал его и с мясом вырвал магнитофон и аккумулятор. А поскольку мы оставили его на совершенно ровной парковке у берега, мне пришлось толкать, чтобы он завелся. То еще удовольствие. Помог бензедрин.

– Жаль, что нет магнитофона, – посетовал Барт.

Мы направились на юг по Коммерсикл-стрит, которая шла вдоль всех причалов, и, глядя на восток, видели, как, вспенивая воду и винтами вбивая яд в гавань, словно муку в омлетную смесь, идет на север «Искатель». Здесь совершалось серьезное преступление – в виду всех и каждого из зданий центра города, но где свидетели, когда они так нужны? У токсических преступников не жизнь, а сказка.

Наконец мы добрались до дома Рори Гэллахера в Южном Бостоне. Его уже выпустили из больницы, и он достаточно оправился, чтобы пригрозить изувечить нас за то, что заявились к нему ни свет ни заря. Успокоив его, мы спросили, как связаться с остальными Гэллахерами, его чарльзтаунской родней.

Вот здесь можно было бы возвести расовую клевету на ирландцев, сказав, что терроризм у них в крови. Так далеко я не зайду. Честнее будет сказать, что слишком многие над ними измывались, а они такого не жалуют, и память у них долгая. Гэллахер любил Кеннеди и Типа, но всегда с подозрением относился к Плеши: он ведь принадлежал к «бостонским браминам», элите, которая наступала ему на горло всякий раз, когда он заговаривал о проблемах рыболовецкой промышленности. Когда я рассказал Рори, что «Баско» и Плеши (а для него они были одно и то же) отравили его и многих других, он побагровел и среагировал как надо. Среагировал так, словно его изнасиловали.

– Но мы сами их подтолкнули, – объяснял я. – Давили и давили на них, довели до ручки, принудили совершать все большие преступления, лишь бы покрыть старые. Вот почему нам нужен твой брат.

Вот мы и позвонили Джо. Я дал Рори некоторое время его поуговаривать, чтобы он окончательно проснулся, прежде чем в дело вступлю я, а после просто конфисковал трубку:

– Джозеф.

– Мистер Тейлор.

– Помните мусор, который ваш дедушка сбросил в гавань?

– Не желаю слушать ерунду ни свет ни заря…