Один монах, старше остальных, может быть, моего возраста, поворачивает посох в горизонтальное положение, словно отгораживается от герцога.

– Не теряйте времени. Ты иди к братьям-целителям. Может быть, криллианец еще сумеет спасти жизнь посла.

Молодой монах срывается с места, выбегает в дверь, и вскоре топот его ног затихает.

– Не сможет, – замечаю я.

Старший монах встречается со мной взглядом и пожимает плечами.

Мы стоим еще минуту или две и наблюдаем за смертью Крила.

В какой-то старой книжке я читал об ударах, за которыми следует немедленная смерть; особенно это касается удара в нос: якобы осколки хрупкой кости проникают в мозг, пробив одну из самых толстых костей человеческого тела. Чистейшей воды выдумка, но иногда мне хочется, чтобы это на самом деле было так.

В реальной жизни немедленной смерти не бывает; различные части тела умирают в разное время, каждая по-своему – они могут содрогаться, трястись, сжиматься в судорогах или просто расслабляться. Скорее всего, если умирающий пребывает в сознании, последние минуты для него просто ужасны.

А Крил находится в сознании.

Он не может говорить – у него повреждена гортань и легкие полны крови, – но зато может смотреть на меня, В его глазах – неприкрытый ужас и мольба: пусть кто-нибудь скажет ему, что это происходит не с ним, не сейчас, что это не его бьет дрожь и корежит судорога, что это не он чувствует запах собственных испражнений. Однако уже слишком поздно, да я и не стал бы ничего исправлять, даже если б мог.

Бывает, умирающие спрашивают: «Почему?» или «Почему я?» – спрашивают либо голосом, либо глазами. Крил не задает таких вопросов; ответ ему прекрасно известен.

Все дело в том, что я очень старомодный человек.

– Да вы просто смертельно опасны, – задумчиво говорит Тоа-Сителл. – Не надейтесь, что я когда-нибудь подпущу вас к себе на длину руки.

Мы испытующе смотрим друг на друга.

При созерцании остывающего тела посла на его губах появляется чуть заметный намек на улыбку.

– Редко, очень редко встречается человек, который полностью соответствует своей репутации. Так кто же, по-вашему, более опасен: интеллектуал… – еще один взгляд встречается с моим, – или идеалист?

– Не оскорбляйте меня. И его тоже. – М-м, – кивает он. – Ну, тогда пошли.

Один из младших монахов осмеливается заговорить. Его голос сух и спокоен:

– Ты нигде не будешь в безопасности, Кейн из Гартан-холда. Ты не скроешься от мести Монастырей. Я смотрю на старшего монаха.

– Он нарушил право на убежище. Вы были свидетелями. Он кивает.

– Вы скажете всю правду. Он снова кивает.

– Я не оскверню себя ложью ради такого человека. Тоа-Сителл роняет черный бархатный мешочек на пол у тела Крила. Мешочек звякает, из него выпадает золотой ройял и медленно катится вокруг головы посла к ногам монахов. Глаза присутствующих прикованы к монете, и только когда она со звоном падает набок, люди могут пошевелиться.

– По крайней мере теперь у него будут пышные поминки… – замечает Тоа-Сителл своим бесцветным голосом.

Он делает повелительный жест, и солдаты нацеливают арбалеты чуть повыше моей головы, чтобы не убить меня, если у кого-то из них дрогнет рука. Я слышу звук шагов спешащих братьев-целителей и криллианца. Слишком поздно.

Крил мертв, и никто другой не может своим приказом задержать герцога и его людей, поэтому мы беспрепятственно выходим через главные ворота посольства.

Сразу за воротами меня профессионально укладывают на землю, защелкивают наручники и кандалы. Булыжники мостовой холодные и блестят от воды. Я даже не сопротивляюсь. Зачем, если любой солдат не задумываясь вгонит мне стрелу в колено при малейшей попытке сглупить. Сам Тоа-Сителл помогает мне подняться на ноги. Процессия движется дальше.

Мы медленно идем по Божьей дороге к дворцу Колхари. Встает луна, и ее перламутровые лучи пронзают мокрый туман, окутавший улицы одновременно с темнотой, блестят на булыжниках и бросают светлую полосу мне на лоб. Перемычка кандалов постоянно цепляется за ноги, и передвигаться ужасно неудобно. От кандалов тянется цепь, другой ее конец сжимает в кулаке Тоа-Сителл. Все хранят молчание.

Вероятность того, что Совет Братьев потребует моей смерти в ответ на смерть Крила, составляет пятьдесят процентов. А должны бы медаль дать. Клятва Убежища – одна из самых священных у монахов, и наказанием за ее нарушение, как правило, является смерть.

Впрочем, это всего лишь размышления, воображаемая защита против гипотетического суда Монастырей.

Правда заключается в том, что я в любом случае убил бы Крила: за то, что он предал меня, помешал встрече с Шенной, позволил висящему над ее головой мечу опуститься еще на волосок.

После этого должен умереть любой. Любой.

Сквозь туман поблескивают серебром едва различимые ворота Дил-Финнартина, позади которых высится приводящая всех в трепет башня дворца Колхари. Тоа-Сителл обменивается паролями с капитаном стражи. Ворота распахиваются, и мы проходим в арку.