Хава каким-то неестественным, пронзительным голосом рассказывал историю, начала и повода которой уже никто не помнил.

— …Ну вот, захожу я тогда в кабинет. Она с порога кричит: «По тебе колония плачет!». Ты, мол, училку облил. Я так молчу…

Маврин первый заметил деда. Дверь на первом этаже садика тихо, словно сама собой, раскрылась, дед, — это, понятно, был сторож, — медленно вышел на крыльцо и остановился, всматриваясь в их сторону. Придерживаясь за перила, медленно спустился на дорожку и направился к ним. На ногах у сторожа были валенки. В остальном он не походил на старичка из сказки, забытого здесь детьми. Вполне современный магазинный пиджак, разве что помятый сильно, наверное, сторож спал в нем, на голове туго натянутая зеленая шляпа, тоже помятая, похоже, старик и ее никогда не снимал…

Сторож остановился шагах в пяти, когда его заметили и Хава, и Яшка. Все замолчали.

На лице старика, словно набухшем от крови, в краснофиолетовых прожилках, нельзя было разобрать никакого выражения. Маленькие глазки моргали.

— Вы это, — сказал он без спешки, — бутылки пораскидали, поломаете что…

Ему не ответили.

Хава побелевшими пальцами сжимал бутылку, Яшка зачем-то нагнулся. Поднялся Дима.

На ногах он держался ровно и голосом управлял хорошо:

— Вас как зовут?

— Семен Трофимович, — тем же бесцветным тоном ответил сторож.

— Семен Трофимович, я вам ручаюсь, что все будет в порядке, — протянул руку. — Не беспокойтесь!

Настроение переменилось, будто выключили напряжение. Зашевелился Хава:

— Не бойся, дед, порядок! Садись к нам!

Поколебавшись, сторож пожал руку и присел на краешек скамейки. Яшка достал единственный на всю компанию стакан — мутный, захватанный.

— А что это у вас? — спросил Семен Трофимович с некоторым сомнением, которое, впрочем, больше относилось не к вину, а к самому факту: стоит ли пить? — Да… — вздохнул, — было время, ребятки, я, кроме коньяка, ничего не пил. Вот там водка, вино, не знал просто этого. Поверите?

Хава щедро булькал из бутылки:

— Верим, дед, верим!

Семен Трофимович нерешительно подержал стакан на весу.

— Я, ребята, сторож липовый — подменяю только.

Поколебался еще, потом чуть слышно чертыхнулся и, запрокинув голову, стал с видимым удовольствием пить.

Последние следы солнца уже пропали, в темных домах, которые окружали детсадовский дворик со всех сторон, подъезды различались лишь смутно, в вереницах окон то здесь, то там прорубались квадраты света. Окна и подъезды были далеко, и в центре большого, беспорядочного двора, где сидели ребята, ни один случайный луч не нарушал сгущающийся сумрак.

— Как гранаты наготове, — оглядев бутылки, заметил дед размягченно.

— Сейчас мы кольцо дернем, — хихикнул Хава, вцепился зубами в язычок плоской пробки и… застыл в этом неудобном положении.

— Юра!

Слабый голосок прозвучал неизвестно откуда.

— Что тебе?

Теперь они разглядели полускрытую невысокими кустами девочку лет шести.

— Иди домой.

— Чего надо?

Ира молчала. С той минуты, как ее увидели, она не тронулась с места, не переменила положения — светлое неподвижное пятно в кустах.

— Ну, что у вас — пожар, наводнение, потолок обвалился? — хмыкнул Яшка.

Хава распечатал тем временем бутылку и, не отрываясь от дела, — он наливал, пробуя на слух определить уровень вина в стакане, — недовольно процедил:

— Отвечай! Старшие спрашивают.

— Папка бьется, — слова скорее угадывались, чем слышались.

Больше никто с комментариями не лез, а Хава тянул.

— Ну, дальше. Чем бьется? Руками?

Девочка не ответила.

— А мамка что? — немного перелив в темноте, протянул стакан Маврину.

— Мамка кричит, повесится и порубает папку топором, когда он спать будет.

Хава молчал, думая.

— Слушай, парень, — начал Семен Трофимович, — беги скорей!

Ну их! Что я им, милиция, что ли, или вытрезвитель? Вот что, Иринка, беги домой и, если вправду будут убивать, зови, а я здесь, хорошо?

Девочка стояла.

— Ну что?

— Не пойду.

— Иди, говорю!

Девочка стояла.

— Да не бойся, дурочка. Пошумят и спать завалятся, первый раз, что ли… Главное, если мать в уборную пойдет и долго не выйдет, тогда возьмешь табуретку и заглянешь сверху через окошко. Не вешается ли. Поняла?

Хава повернулся к друзьям:

— Во девка! Не поверите! Отца в хату затаскивала. Открываю дверь — родитель на площадке копыта отбросил, и она его тянет, ревет, дура, надрывается, а тянет. Говорит, со двора. За такую девку я кому хочешь, лучшему другу голову сверну. Пусть кто тронет!

Хава легко впадал в истерику, и никто не пытался ему перечить.

— Она у меня нервная, пуганая. В обморок умеет падать. Чуть что — хлобысь — лежит!

Крик стал неровным булькающим смехом. Тогда засмеялись и другие.