Картер очнулся, укрытый теплым одеялом. Сквозь прозрачное слуховое окно лился рассеянный свет, ложившийся квадратом на постель. Он просыпался медленно, будто слой за слоем снимал с себя полупрозрачные покровы. Большой палец ноги торчал из-под одеяла, но Картер не стал втягивать ногу. Он гадал, где находится, потом решил, что это не важно, главное, что он жив, и снова погрузился в сон.

Окончательно он проснулся позже, от звука шагов Еноха. Тот ходил по комнате, хлопотал, кипятил чай на небольшой печурке. Картер приподнялся, подпер голову рукой.

– Привет. Сейчас утро?

Енох улыбнулся. По его лицу было видно, что он глаз не сомкнул.

– Ближе к вечеру. Сколько пальцев видите? – И он поднял руку.

– Четыре. Зачем ты меня проверяешь?

– Вам пуля висок оцарапала. По кости прошла. Надеюсь, мозги на месте?

– Они слишком глубоко спрятаны, – пробормотал Картер и ощупал голову. Поверх левого уха лежала повязка, на затылке набухла шишка.

– В ногу мне тоже попали вроде бы?

– Я перевязал рану. Какое-то время на ногу ступать не сможете, но потом заживет. Не чудо ли, что вы уцелели? Больше, чем чудо. Но нужно мне было быть предусмотрительнее.

– Нельзя же все предусмотреть. Мы понимали, что возле Башен засада. Но мы добрались, верно?

– Мы в самой высокой башне – Башне Часов Вечности.

Картер повертел головой и разглядел на стене позади постели циферблат.

– А они идут? Что-то тиканья не слышно.

– Они идут. Они даже тикают, но так медленно, что можно просидеть тут сто дней и ничего не услышать. Они называются Часами Вечности – то ли потому, что улавливают биение Вечности, то ли потому, что по ним можно узнать, сколько осталось до полуночи, когда и самому времени настанет конец. Точно не знаю.

– Надеюсь, справедливо первое, – улыбнулся Картер: часы показывали 11.50. – И долго ли здесь длится минута?

– За все те годы, что я служу в Высоком Доме, прошло всего три секунды. Я перенес вас сюда, потому что здесь вам ничто не грозит. А под часами раны затягиваются быстрее. Почему – никто не знает. Надо, чтобы ваша нога зажила поскорее.

Картер кивнул, но пока не был готов к обдумыванию таких парадоксов. Он обвел комнату взглядом, освоился со странным ассорти предметов меблировки. На небольшом столе, как ни странно, лежала ослепительно белая льняная скатерть.

– Это ты сюда все это натащил? – спросил Картер, взмахнув рукой.

– Потихоньку, понемножку. Я ведь, как заведу часы, потом здесь ночую. А больше сюда никто не ходит. Наверное, только я знаю слово, с помощью которого открывается дверь. Хотите чайку горячего? Поесть? Вам надо поесть. Вот суп и хлеб.

Картер, слушая приятное потрескивание дров в камине, поел супа с хлебом. Нога его была перевязана выше колена и болезненно ныла. Он был ужасно зол на врагов, но, поев, немного успокоился.

– Теперь снова придется искать дорогу – ведь отсюда тоже надо выбраться, – сказал он.

– Да. Враги попытаются задержать нас, а в доме есть и другие часы, которые надо завести. А через тридцать дней мне снова придется вернуться сюда.

– На этот раз мы чудом уцелели. Глис отвоюет дорогу к Башням, как только придет подкрепление из Белого Круга, но мы не знаем, когда это произойдет. Быть может, мне стоило бы произнести Слово Тайных Путей, чтобы найти новый выход, если он существует? В противном случае нам придется ждать прибытия Глиса.

– Он молодец. Как пообещает, так и сделает.

– Это верно, но сам я намерен добиться большего. Я не могу просто так вернуться во Внутренние Покои – без отцовских вещей. Веришь ли ты, что Йормунганд сказал правду? Мой отец в Аркалене?

Енох неожиданно помрачнел.

– Не питайте больших надежд. Десять лет прошло! Что, кроме смерти, могло так задержать его? Не уверен. Но быть может, он попал в плен или его заколдовали. А может быть, у него похитили память. Что же до его меча и плаща, они наверняка до сих пор целы, они-то сработаны из более прочных материалов.

– Что бы ты мне посоветовал, Енох? Могу ли я уйти, когда Дом так во мне нуждается?

– Если судить поверхностно, получается глупость несусветная. Но порой дурацкие поступки как раз и оказываются самыми мудрыми. Всего не предусмотришь. Если сердце подсказывает вам, что надо идти, – идите. Быть может, это вам заповедано.

– А если я ошибаюсь?

– Стало быть, ошибаетесь, как и ваш отец ошибался, и не раз. Но вы подумайте хорошенько: положение у вас плачевное. От вашего решения весь Дом зависит.