Он лёг рядом с женщиной, оперся на локоть и принялся с увлечением разглядывать сё лицо вблизи. Вон оно какое: бледное, почти прозрачное, ноздри тонкие-е-е, лоб высокий и выпуклый. Диво. А местные пол лица платками кроют. Он осторожно коснулся губами прохладной щеки,

–  Бедняжка ты моя! Видать натерпелась по жизни, что так занеможила. Ты забудь всё. Забудь. Откинь от памяти, словно ничего и не было.

Он осторожно потрогал грубыми пальцами тёмно-рыжие волосы, дивясь их густоте и красоте.

Ольга испуганно следила за действиями чудаковатого мужичка. В ней вдруг пробудились запретные мысли и чувства, за ними потянулась боль. Забудь.,. Легко сказать! Если бы в прошлом осталось только плохое. Но как забыть хорошее? Забыть обморочный восторг, долгие годы безоблачного счастья? Нет, забыть вообще ничего нельзя, как нельзя ничего постичь до конца. А что, если именно это и должно было ей приоткрыться да не успело? Или другое?

Голова горела. Она застонала. Максимка убрал руку, улыбнулся:

–  Говорю - не боись, я не злой. Слышь, летось я могилку На- денькиных родителей нашёл. Не говорил прежде - гостинец тебе к свадьбе берёг. У нас ведь сегодня свадьба! Поняла? А Наденька - мамка твоя, так? Хорошая была девушка. Чего бровями шуруешь? Махсимха врать не станет. Думаешь: как я могу помнить, раз тогда ещё не родился, когда она в Москву уехала? А вот помню! Потому что дано, я настырный. Надо бы сё в родные места нерснесть да рядком со своими кровными положить. Там-то, в Москве, она, небось, никому не нужна»

Максимка увидел, как в уголке шоколадного глаза женщины начала медленно копиться слеза. Удивился:

–  Ты чего? Им же друг с дружкой веселее будет! Как нам с тобой. Мы к ним на могилку ходить станем, цветочки носить, беседовать. Ничего, ничего! Потихоньку-полегоньку пойдут твои ноженьки. Маточкиного молочка и перги покушаешь - сразу здоровья добавится. Недаром пчелиная матка, что молочком кормится, шесть лет живёт, а простая пчёлка только сорок дней. Ноги я тебе с завтрашнего дня бараньим салом растирать начну - от мамки моей еще осталось полбанки, а то новую намешаю. Весна настанет - в палисадник выводить буду. Солнышко пригреет - и оживешь. Солнышко всё оживляет - и деревья, и птиц, и человека. А слов не надо - я и так понимаю, чего ты хочешь. Ну, спи, спи» Ни о чём не тужи.

Ольга закинула здоровую руку на шею дурачку и промычала:

–  Мммммм

Потом собралась с духом и вытолкнула из перекошенного рта:

–  Ммм-аккк...с.

Тот обрадовался:

–  Во-во! Махе! Это ж меня так зовут! Правильно! Маманя — дай ей, Господи, теплого места в раю — правду говорила: никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Милая ты моя!

И он заключил свою добычу в крепкие мужские объятия.

Слеза в Ольгином глазу набухла и округлилась. Влага копилась так долго, что должна бы стать чёрной. Но нет, она была прозрачна, скользнула к переносице и пролилась. Как капля росы, сорвавшаяся под своей тяжестью с былинки, притулившейся на заброшенном Владимирском ополье.

Роман окончен, а мысли не останавливаются, тянутся дальше, в безвременье. Для одного поколения происходящие изменения мало заметны, а в аспекте истории - и вовсе мгновенны. Нельзя управлять историческим процессом. Ему одному ведомо, что ждет брошеные поля, обезлюдевшие селения, народы, не сумевшие сохранить духовные ценности, мир, конвульсивно дёргающийся в объятиях потребительской цивилизации.

Щемит сердце, что бескрайние и бесхозные российские пахотные просторы полулегально скупают и берут в аренду иностранные компании. Станут ли они ту землю обихаживать или выжмут из неё живительные соки? И гадать не надо.

Однако не всё так худо. Дошли до меня слухи, что в прошлом году в Фиме часть бывших колхозных наделов впервые за пятнадцать лет запахали. Приехала какая-то сильно располневшая, вышедшая из формы киноактриса, якобы родом из этих мест. Женщина ещё не старая, с крутым характером, хорошо поставленным голосом и нерастраченной энергией. Взяла колхоз в крепкие руки и пообещала его поднять.

— Ну что ж, — почесали в потылице лентяи и скептики, — дело хорошее, пусть попробует, Бог ей в помощь, каких только чудес не бывает.

Следующей весной должны появится первые всходы ячменя, белой гигантской свёклы на корм скоту, ржи и картофеля — это основной здешний продукт, а также и пшенички с гречихой. Строительные леса окружили разорённую до основания молочную ферму, уже и оборудование новое, купленное в кредит, завезли, под скотинку денежки заняли. Поднимается из руин ликеро-водочный завод — ну, как же без этого! Работают на стройке не одни бабы — молодые мужики откуда-то понаехали, среди них много чужих и даже не русских — таджики, кавказцы, корейцы. Да не суть! Важно, что семьями тут обзаведутся, деревня не город — дети появятся, значит, детсад и клуб откроют. Возрождается жизнь или приспевает совсем новая, которой нет дела до прежней? Может, доживающие век старики и старухи с корявыми, словно грабли, руками и успеют узреть лучшую участь? Пока неясно.