Вся жизнь Валентины, выбитой из привычного уклада, сосредоточилась на Максиме. Она подчинялась его желаниям безоговорочно не только потому, что любила, у неё и выхода другого не было. Мужчина - единственная опора и защита в чуждом мире. И вот он исчез. Она замерла в напряжённом ожидании известия о большой беде, не сомневаясь, что с любимым случилось что-то ужасное, неодолимое. Ничто другое не могло заставить его забыть детей. Но что теперь с ними станет? В Москве друзей или близких у неё нет. Была в гостях у Ольги, когда ещё считалась сестрой Максима, несколько раз встречала там Брагинских, Виталия Сергеевича Большакова. У них взаймы не попросишь. Кто она им? И чем отдавать? На работу не берут - специальности никакой, в палатке торговать - сказали, надо большую взятку для начала дать. Если повезёт, могла бы устроиться уборщицей - так через месяц рожать. Валя вспомнила вместительный подпол в родном доме, забитый банками с овощными и грибными соленьями, фруктовыми и ягодными компотами, вареньями, жареным кроличьим мясом, залитым собственным жиром в глиняных крынках, бочонок солонины, закут с горой картошки. Вспомнила и заплакала. Но слезами детей не накормишь.

Денег хватило на месяц. Она растягивала продукты, как могла, сама почти ничего не ела, всё малышке и Славику, но тот, который ждал выхода в недобрый свет, тоже требовал пищи. День, когда кончился последний кусок хлеба, пришёлся на субботу. С тяжёлым сердцем Валя одела детишек потеплее, сама - кофту на кофту, платок и демисезонное пальто: в десять градусов мороза сколько- нибудь да выдержит. Стала в ближнем от дома подземном переходе через Кутузовский проспект и, сделав над собой нравственное усилие, выставила вперёд ладонь. Рядом тоже стояли люди, но они были заняты делом. Одна тетка в толстой куртке из плюша торговала хрусталём, другая, тоже тепло одетая, ночными рубашками и полотняными бюстгальтерами гигантского размера — эти реализовывали натуральный продукт, полученный на родном производстве вместо зарплаты. Во всяком случае, так они громко сообщали прохожим, стараясь привлечь внимание к товару и к бесстыжему государству, страдавшему беспамятством, когда дело касалось простого человека. Подальше стояла совсем молоденькая девушка, подросток и, держа красными пальцами у губ музыкальный инетрумент, выдувала из него жалобные звуки, которые отдавались в сердце щемящей безысходностью. На полу лежал футляр с мятыми бумажками и мелочью. Девочка была одета в куцее тряпичное пальтецо, наподобие Валиного. Валя подавила дрожь, свободной рукой крепче прижала к себе малышей и закрыла глаза.

Подавали плохо, да еще какой-то бомж прицепился, стал кричать, что чужое место заняла, но она молчала, как неживая. Потом подошёл милиционер с двумя звёздочками на погонах, потребовал документы, глаза у Вали с испуга округлились - паспорт остался дома - не думала, что в нищенеком деле понадобится. Она поборола робость и решилась сказать:

–  У меня муж пропал. Я хочу заявление написать.

–  Ты бы что-нибудь новенькое придумала, - скучно произнёс служитель порядка и посмотрел на детей.
– Свои или в аренду взяла?

–  Что?
– не поняла Валя.

Лейтенант сделал задумчивое лицо.

–  В общем так, женщина. Вижу, ртов у тебя много. Сегодня стой за так, ладно уж, а с завтрсва — сотня в день. Это тебе со скидкой, как многодетной и новенькой, А там посмотрим. Ясно?

–  Нет, - тихо ответила беременная и облизала пересохшие от волнения губы.

–  Тогда больше здесь не показывайся.

На собранные гроши Валя купила пакет молока и полкирпичика дешёвого серого хлеба. Ночь прокашляла - простудилась, но на другой день опять пошла, в дальний переход, чтобы не встретить вчерашнего милиционера. Тут оказалось ещё хуже - народу разного полно: кто играет на баяне, кто поёт, кто молча картонку показывает, но все просят. Женщина цыганекого вида стала гнать новенькую прочь с громкой бранью и проклятиями, пустив в ход грязные кулаки. Валентина струсила, побежала тяжело, волоча за собой детей, и поскользнулась на обледенелых ступенях. Словно раскаленная спида вошла в поясницу, нездешняя боль переломила спину, Валя рухнула на лестницу грузно, как куль с картошкой, и потеряла сознание.

Пришла в себя в послеоперационном блоке. Одуревшая от наркоза, с безразличием выслушала врача, который сообщил, что ребёнок родился мёртвым, но когда узнала, что двое других, безымянные, находятся в детском учреждении временного содержания, и начала истерически кричать, не останавливаясь до тех пор, пока ей не дали адрес приюта. Через несколько дней Валю перевели в общую палату, и ей удалось уговорить гардеробщицу выдать пальто, якобы для обмена на шубу - мама ждёт в вестибюле.

Где та шуба и где та мать? Поздно вечером, в больничных тапочках на босу ногу, Валя доехала зайцем на троллейбусе до

Кутузовского, позвонила в квартиру Большаковых, и когда Ольга открыла дверь, упала на колени. Ударилась непокрытой головою о порог, рыдая и протягивая бумажку с адресом:

–  Простите меня, простите! Я виновата, я уйду, сгину навсегда, только спасите детей! Мне нечем их кормить. Век молиться за вас буду, ноги целовать - детей спасите!

С помощью Ромы Брагинского дела Валентины устроились в несколько дней, малышей вернули, и вместе с матерью он отвёз их на квартиру. Ему же досталось приводить несчастную женщину в чувство. Она выглядела совершенно помешанной, всё время плакала и казнилась:

–  Это Господь меня покарал за то, что жила без родительского благословения, в грехе прелюбодеяния, что за милостыней и в магазин ходила в субботу!

–  Я её успокоил, - докладывал Роман Ляле.
– Напомнил, что Иисус в Новом Завете сказал, что суббота для человека, а не человек для субботы. А она мне - да что вы такое говорите? Это Сын Божий сказал фарисеям, которые исказили смысл заповеди и не помогли умирающему, поскольку дело происходило в субботу, то есть всего лишь послабление на экстренный случай. А я ей - а думала ли ты, моя дорогая, почему Евангельские тексты написаны в форме притчи? Она только глазами хлопает. Я ей поясняю, что притча не фиксирует конкретный случай, а является примером, который можно распространить на другие события в пространстве и времени. В притче, как и в соблюдении законов, важна не форма, не буква, а суть. А суть есть любовь. Ты из любви к своим детям нарушила субботу, поэтому и греха на тебе нет.

–  Ну, ты даешь!
– поразилась Ольга.
– И откуда только всё знаешь?

–  не всё. Мало. Но кое-что читал и способен мыслить логически, - скромно потупился Рома.

–  А на мне есть грех?

Ляля спросила очень серьёзно, с искренней печалью. От неожиданности и сложности не вопроса, но ответа, Рома смутился.

–  С моей точки зрения, ты просто святая.

–  А вообще?

–  А вообще — вопрос не ко мне. У каждого своя правда. Я необъективен.

Ляля медленно подошла к тёмному окну и стала смотреть на улицу, сплошь запруженную машинами. В одну сторону светляками летели белые огоньки подфарников, а в другую - красные дьявольские глаза задних фонарей.