Игорь отслужил литургию и приехал к Владимиру, когда, напившись не допьяна, поскольку закуска была непривычно обильной, станичники уже разошлись. И вовремя, теперь поговорить можно без помех. Оказалось, Володька в мировые чемпионы не вышел, но долго и хорошо играл в команде известного спортивного общества, а теперь перешел в тренеры, зарабатывал достаточно.

— Чудеса, — покачал головой волейболист. — В одном городе жили — ни разу не столкнулись, а в родную станицу на три дня приехал — и такая встреча! Да ты выпей хоть сухого, что ли. Со свиданьицем!

Гость бокал только пригубил, и Владимир добавил с неожиданным вызовом:

— Или ты раб божий и ни в чем уже не волен?

Игорь с удивлением посмотрел на приятеля: видно, у него с Богом свои счеты.

— Нет, я истинно свободен, потому что стезю священника выбрал сам. А что до рабства, так не обольщайся, все мы чьи-нибудь рабы — или Бога, или дьявола, рядящегося в тогу страстей. Третьего не дано.

— Бог — это от страха, — убежденно произнес Владимир. — Если б смерти не было, никакой Бог не нужен.

— И то верно, — согласился диакон. — Христос дан смертным в утешение и во спасение. Земной конец наш — близко, далеко ли, однако настанет. Уже и секира при корени древа лежит, возвещал Иоанн Предтеча.

— Ты женат? — внезапно спросил Владимир, и тайная боль его сразу обнажи-лась. — Умерла, говоришь? Это еще ничего. А моя женщина меня бросила. Да как! Два года от мужа ко мне бегала, любила исступленно, каждый раз как последний, со стонами и слезами, даже крестик на время снимала — очень религиозная была, Бога своего боялась оскорбить. Уже договорились, что мужу скажет, разведется, и мы поженимся, тем более ребенка нашего носила. Однако все тянула, не решалась и

вдруг — исчезла. Совсем. Ни объяснения, ни записки, ни звонка! Будто я вовсе не существую.

— Обиделся. Сам бы позвонил.

— Так она же мне ни адреса, ни телефона не давала, чтобы муж не узнал, всегда сама свидания назначала. Я на все соглашался. Я так ее любил… Правда, возникало временами жуткое ощущение, что она любит во мне не меня, а кого-то другого. Думаешь, такое возможно?

— Женщины — существа опасные по своей сути, похотливее и невоздержаннее мужчин. Моя жена исключение, она была лучше меня, и я ее убил, — произнес Игорь, испытывая соблазн открыться, но не разъяснил подлинного смысла фразы.

Спортсмен сморщил лицо, принимая чужую боль и мешая ее со своей:

— А моя-то так сердечна, нежна, умна, волосы золотые. Ты глянь! — Обманутый любовник сунул Игорю небольшой дорожный фотоальбом. — Это мы два раза на юг ездили отдыхать. Посмотри, а я пойду чайник поставлю, чайку-то с матушкиным вареньем попьешь?

Владимир отправился на кухню. Диакон нехотя раскрыл альбом на середине и обомлел. Перелистал вперед, назад — все то же… Ошибка исключена: на него смотрела живая Ляля.

— Вот блядь! — с чувством сказал отец Игорь и перекрестился. — Прости меня, Господи.

От товарища по несчастью он свое открытие утаил. Никакой особой горечи, как и облегчения собственной вины, которая ни при каких обстоятельствах не могла стать меньше, диакон не испытал. Давно все было, много воды утекло. Как сильно, оказалось, он переменился, его мысли, устремления и чувства стали совершенно иными, его нынешняя жизнь не связана с прошлой. Теперь уже совсем.

Ляля ему больше не снилась. Ночные мучения кончились, но и что-то дорогое ушло безвозвратно. В остальном все было по-старому.

Минула неделя. Диакон все так же ходил на службы, а в свободные дни — в степь. Август выдался жарче обычного, поэтому прогулки пришлось сократить. Вот и нынче, в праздник Преображения Господня, видно, из-за духоты, клонило в сон, Игорь не мог пересилить расслабленность и встать на рассвете для утренней молитвы, провалялся в постели до завтрака, а в церкви, заканчивая просительную ектенью, вдруг забыл слова… Более того, когда после молитвы благодати Святого Духа и “Отче наш” толпа приблизилась, чтобы разобрать хлеба причащения, на мгновение ему показалось, будто один из прихожан держит в руке не просфору, но истинно тело.

Диакон устал. Приехав домой, он снял рясу, пообедал, лег на террасе и заснул. Проснулся часу в четвертом пополудни, голова гудела, во рту ощущался дрянной вкус. Шея под бородой вспотела, он вытер ее углом простыни и вдруг вздрогнул от омерзения — вспомнил сон. Будто стоит он у плиты и жарит на огромной сковороде цельного, только маленького, словно игрушечного, младенца, переворачивая его вилкой с боку на бок, чтобы подрумянился со всех сторон. А у ребеночка лицо, как на его собственных детских фотографиях.