Пределом мечтаний для жены Грекова была престижная трехкомнатная квартира. Только въехав наконец в специальный дом, где жили исключительно высокие чины и консьержка с сотовым телефоном пропускала посетителей с разрешения жильцов, Раиса как будто успокоилась: подружке с ее Иваном подобного никогда не видать.

Достигнутое равновесие неожиданно рухнуло, когда во время встречи очередного Нового года в шумной компании Раиса заглянула в ванную комнату и увидела ритмично пульсирующие голые ягодицы собственного мужа. Зинка сидела на стиральной машине, запрокинув голову, и часто дышала.

Раисе показалось, что ее стукнули обухом по голове, во всяком случае, в глазах у нее потемнело, а в ушах раздался пронзительный звон. Греков обернулся, но она быстро захлопнула дверь и закрыла снаружи на защелку. Потом надела шубу, взяла на кухне два стакана и поманила Зинкиного мужа:

— Захвати бутылку, на улице выпьем, тут слишком душно. Твоя с моим уже пошли.

Во дворе стояла елка с большими бумажными украшениями. Раиса повалилась в сугроб и громко захохотала. Иван оглянулся:

— Где же они?

— Не знаю. Наливай! — приказала Раиса, одним глотком хватила полстакана “Столичной” и закусила снегом.

Обычно ничего крепче пива она не употребляла.

— На поминках ведь водку пьют, правда? — азартно кричала Раиса. — Наливай, не жалей!

— Новый год! Какие поминки? — удивился Иван.

— По любви.

Он пьяно махнул рукой: черт их разберет, этих баб!

С каждой новой порцией спиртного Раиса смеялась все громче, и раззадоренный Иван поцеловал женщину прямо в хохочущий рот. Она взяла его под руку и повела через дорогу к себе домой, там наскоро раздела и разделась сама. Изрядно выпивший Зинкин муж вряд ли отчетливо понимал, что делает, но Раиса умело им руководила, от сильного душевного волнения оставаясь абсолютно трезвой.

Когда Иван ушел, она поблевала, приняла душ и легла в постель, но уснуть, конечно, не смогла — слишком чудовищным представлялось ей случившееся. Первое унижение — Зинка оказалась не только свидетелем, но и главным действующим лицом скандала, что означало потерю и сладкого превосходства, и близкой подруги. Второе унижение вытекало из осознания, что для Грекова женщины на стороне и обман — дело привычное, ведь Зинка являлась женой его старого приятеля и сослуживца, а следовательно, исходя из элементарной морали, не могла быть ни первой, ни единственной. Но больше всего оскорбляло Раису, что много лет она считала себя счастливой, когда, по сути, таковой не являлась. У нее отняли прошлое, и это приводило в бешенство.

Греков вернулся под утро и, не объяснившись, не попросив у жены прощения, чего она вопреки логике ожидала, захрапел, как Соловей-разбойник. Под залихватские рулады, сотрясавшие легкое мужнино тело, Раиса придумывала реплики в ответ на супружеское покаяние. Но Греков и за завтраком молчал, был привычно немногословен, и она тоже вела себя, как всегда, громко смеялась, ну, может, чуть громче, чем обычно.

Зинаида, конечно, позвонила, куда ей деваться:

— Извини, подруга, некрасиво получилось. Праздник, набралась прилично, и характер этот мой, дурацкий, ты знаешь: на подобные вещи я смотрю легко.

— Значит, отдельно ты, отдельно характер?

— Не будь занудой. Жалко тебе, что ли? Не смылится. Ну, ладно, прости уж.

— Бог простит, — постно сказала Раиса и повесила трубку.

Она осталась довольна. Теперь Зинка будет мучиться комплексом вины, не зная, что они уже квиты. К тому же Иван от жены новогоднее приключение скрыл, следовательно, сидит на крючке, и можно дальше наставлять с ним мужу рога. Утешение, конечно, слабое. Она уже поняла: покорность Грекова — показная, и мир, в котором он живет, ей неподвластен.

Греков действительно существовал будто в двух разных измерениях. Главное — работа, в ней он реализовывался, купался, как в живой воде, думал о ней постоянно. Дома он совершенно сознательно отдавал себя на волю супруги, его устраивало все, что бы она ни делала, поскольку, по правде говоря, ему было все равно. Как личность творческая Греков уставал от власти над людьми в служебное время, поэтому на досуге, кроме хорошо организованного быта и веселой компании, ни на что не претендовал. Он часто ездил в командировки, где для снятия напряжения после длинного рабочего дня пил водку и спал со случайными женщинами, не усматривая в том ничего крамольного.

Жены о таких вещах знать не должны, тем более Раиса с ее гипертрофированным самолюбием. Он сожалел, что по пьянке соблазнился Зинкой, да так неудачно, однако никакой катастрофы в этом не видел и считал, что драгоценной половине придется проглотить горькую пилюлю: вряд ли она решится разрушить благополучие детей и свое собственное.

Раиса ход мужниных мыслей просчитала и возненавидела его. Одновременно, следуя парадоксальной логике глубоко уязвленной женщины, она пыталась не только влезть к нему в душу, но и приманить сексуальной активностью, но у нее ничего не вышло. Она стала раздражительной и вздорной, потемневшими глазами глядела ему вслед, желая смерти как условия восстановления попранной гордости с такой внутренней силой, что если бы он оглянулся, то был бы этим взглядом убит, испарился, как капля воды, упавшая на раскаленное железо.