— Что ты имеешь в виду?!

— Коли она чего прикажет принести, так я принесу, а коли прикажет еще, так я еще принесу, — виновато хнычет Нэнси, утирая слезы фартуком. — Кто я такая, чтоб с ней препираться? Нет, правда, мисс, ну кто я такая?

— Вообще ничего не понимаю! Что она велела принести?

— Рому, мисс! Рому, которым кухарка торты пропитывает. А барышня как вернулась от мистера Фурье, так сказала, мол, что есть из спиртного на кухне, все неси. Цельную бутылку выхлестала. И теперь она выпивши, мисс, очень крепко выпивши. Нельзя ей к мистеру Эверетту, никак нельзя!

По ужасу в глазах девушки я угадываю ее чаяния. Не проходит и дня, чтобы Олимпия не кричала на горничных и не грозилась прогнать их без рекомендаций. Конечно, Нэнси надеется, что после свадьбы я переманю ее к себе в дом. Хозяин вроде мистера Эверетта — мечта любой служанки. Но если он застанет Олимпию в непристойном виде, ноги его больше тут не будет.

— Иди со мной, — говорю я Нэнси, и мой деловитый тон сразу же приводит ее в чувство.

Вместе мы мчимся на второй этаж и ловим Олимпию, когда она по стенке спускается вниз. Пьяна кузина в стельку, тут двух мнений быть не может. Никогда еще я не видела белую женщину столь безобразно пьяной, и гримаса отвращения искажает мое лицо. Заметив, как я поморщилась, Олимпия вперяет в меня мутный взор и бормочет:

— Пшла к черту!

— Хочешь, вдвоем к нему прогуляемся? — предлагаю я и, заручившись помощью Нэнси, тащу ее вверх по лестнице, точно упрямого мула.

Отбивается она яростно, но хотя бы молча.

— Что у вас тут?

Дезире стоит на площадке четвертого этажа и недоуменно смотрит на нас. Я замечаю, как она осунулась за эту неделю, как натянулась кожа на скулах, а под лихорадочно блестящими глазами залегли тени. Непривычно видеть ее такой… надломленной. Неужели она приняла побег Марселя так близко к сердцу? Или все дело в нашей размолвке? Давно пора поговорить с ней и попросить прощения за мою тогдашнюю черствость. Но сейчас мне не до того.

— Олимпия чудит, — говорю я, заламывая этой пьянчужке руки за спину, пока Нэнси пытается ухватить ее за брыкающиеся ноги. — Видишь, как нарезалась?

— Вижу. Помочь?

Знаю я, как она поможет. Кузина взревет от боли, и тогда мистер Эверетт прибежит сюда сам.

— Уж лучше посиди с Джулианом в гостиной. Займи его чем-нибудь, а мы пока утихомирим Олимпию.

— Хорошо, — соглашается сестра и, подобрав юбки, проскальзывает мимо нас. — Я его займу.

В спальне мы без церемоний укладываем хозяйку в кровать. Олимпия ревет и оскорбляет нас почем зря, но умолкает, когда я предлагаю привязать ее за руки и за ноги ко всем четырем столбикам. А как еще поступить с особой, впавшей в буйное помешательство?

— Помочь вам ее раздеть, мисс? — предлагает Нэнси без особого рвения.

— Это ты раздеваешь ее перед сном?

— Нет, она всегда сама.

— Тогда не надо. Ступай, я с ней управлюсь.

Сделав дерганый книксен, горничная убегает, а я подступаюсь к кузине. Придется посидеть с ней, пока не протрезвеет. Или привести в действие угрозу и связать гадину? Пока она тут безобразничает, Джулиан изнывает в обществе Дезире, к которой он так и не потеплел после ее ночной прогулки.

Глаза Олимпии злобно поблескивают под нависшими бровями. Пытается приподняться на локте, но он тонет в мягкой перине, и Олимпия бессильно откидывается назад.

— Верхняя полка шифоньера, правая дверца, — скрежещет она. — Там я держу непочатые. Двадцать капель, с водой не мешай.

— О чем это ты?

— О лаудануме, тупица ты эдакая. Мне нужен лауданум. Выполняй.

— Обойдешься.

— Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?! — взвизгивает мадемуазель Ланжерон. — Ты хуже прислуги, ты — приживалка! Да я, если хочешь знать, тебя на улицу выкину, а в полицию заявлю, что ты меня обобрала! Глазом моргнуть не успеешь, как отправишься пеньку щипать!

Она барахтается на простынях, бессмысленно, как упавшая на спину жужелица. Глупая и вздорная старая дева, к которой трудно испытывать что-либо, кроме отвращения. Но меня охватывает непонятная жалость. Мы хоть и седьмая вода на киселе, но тоже ведь не чужие.

— Сказала же — обойдешься, — говорю я, но без прежней суровости. — Кто тебя обидел, Олимпия? Это мсье Фурье тебя обидел?

Она моргает, а потом заливается краской.

— Он… не обидел меня… — Олимпия с трудом подбирает слова. — Он со мной помолвку разорвал. Управляющий в банке наплел ему, что на счету у меня только две тысячи фунтов. Из них половина пойдет на приданое Мари, потому что без приданого ее ни в один приличный монастырь не примут. А если примут, так будут потом попрекать. Поэтому деньги мы пополам разделим.

— Погоди, Мари собралась в монастырь?

— А она тебе не говорила? Завтра уезжает. Ну и скатертью дорожка, — кривит мокрые губы Олимпия. — Хоть бубнить в последнее время перестала, а то, думала, ошалею от бормотания через стенку. Пусть теперь в часовне молится. А мне одной даже лучше будет.

— Так мсье Фурье?..

— Говорю же, как узнал, что я осталась без капитала, сразу назначил мне встречу в кондитерской. Там и сказал, что расторгает помолвку. Сурово так сказал, будто я собиралась его облапошить, но он вовремя пресек мои плутни. А я… я схватила блюдце с пирожным и засветила ему в манишку.