Но поможет ли столкновение с Арно восстановить семью? Чем больше она размышляла, тем сильнее сомневалась в этом.

Она из собственного опыта знала, что решения, принятые в пылу гнева, никогда не бывают удачными. Она сказала об этом Саре, когда отправилась к себе спать.

— Если все эти люди приедут сюда в воскресенье, как на это надеется Рено, я намереваюсь попросить их ничего не предпринимать. От этого будет только хуже.

— Может ли быть еще хуже? Твой очаровательный супруг поклялся прогнать тебя ударами кнута, если ты только осмелишься появиться перед ним.

— Когда он вне себя, он сам не знает, что говорит.

— Возможно, но он может это сделать, пусть даже из-за своей гордыни. Разреши напомнить тебе, что он чуть не повесил тебя…

Катрин упала на край кровати и усталой рукой сняла кисейный головной убор, совсем воздуюный, который сдавливал ей сейчас голову.

— Ты советуешь мне возглавить войско, банду, одной частью которого, конечно, будут двигать благородные намерения, а другая в этом приключении увидит возможность пограбить в Монсальви, богатства которого внушают зависть, не говоря уже о замке.

Сара быстрыми движениями расплела косы Катрин, принялась нежно массировать ей голову, потом все сильнее…

— Я советую тебе выспаться, отдохнуть и подумать. Со вчерашнего вечера у тебя не было на это времени. Конечно же, я не хочу, чтобы наш город стал приманкой для несдержанного аппетита. Я хочу, чтобы ты посмотрела правде в глаза и перестала все время представлять себя на месте твоего супруга. Тебе тоже надо научиться эгоизму. Это будет лучше для всех, ты несешь большую ответственность за людей, чем твой супруг.

— Ты права, — вздохнула Катрин. — Я буду спать. Утром, может быть, все встанет на свои места. Недаром говорят, что утро вечера мудренее.

Так вышло и на этот раз. Проснувшись утром от ласкового солнечного луча, упавшего ей на кончик носа, Катрин решила, что она не должна возвращаться домой на копьях соседей, так она рисковала лишиться дружбы и доверия жителей Монсальви.

Ее могли сопровождать только аббат Бернар, духовный наставник города, и сюзерен Арно Бернар д'Арманьяк, граф де Пардьяк и де Карлат, прозванный среди друзей Бернар-младший. Они одни обладали законной властью. Когда наступило воскресенье и прибыли все приглашенные Рено де Рокморелем, за исключением бальи и госпожи де Ля Салль, госпожа де Монсальви после долгого обсуждения своего положения с Сарой, Готье, Жоссом и Матильдой приняла твердое решение. Она ясно высказала его, когда после мессы все собрались в большом зале Рокмореля, где в ожидании обеда были поданы горячие лепешки и вино на травах.

— Я никогда не смогу, мои сеньоры, передать вам ту признательность и волнение, которые я испытываю, видя вас в этом зале. Прежде всего, я нахожу в этом проявление столь драгоценной для меня вашей дружбы. Прежде чем я выскажусь по поводу предмета нашей встречи, я хочу сказать, что ни я, ни мои дети никогда не забудут ваш благородный порыв, и до последнего дня нашей жизни вы можете рассчитывать на нашу верную дружбу.

Она на минуту прервалась, чтобы остановить свой взгляд на каждом лице, молодом или старом, прекрасном или уродливом, так, чтобы каждый мог подумать, что она обращается к нему лично. Она давно утратила девичью наивность и знала хорошо власть своих фиалковых глаз в улыбки. Когда она посмотрела на Аршамбо де Ля Рока, он заметил:

— Госпожа Катрин, ваше вступление не слишком обнадеживает, хотя его и очень приятно слышать. Не следует ли из этого, что вы решили не возвращаться домой с помощью силы нашего оружия? Жаль. Мы все готовы умереть за вас, — галантно добавил он.

Это был красивый мужчина тридцати пяти лет, такой же смуглый, как и Арно, на которого он был немного похож благодаря отдаленному родству. В его глазах орехового цвета была нежность и веселье, чего так не хватало сеньору де Монсальви. Несмотря на внушительные размеры, это был книжник, художник, и его элегантная внешность заметно выделялась на фоне других сеньоров. Катрин улыбнулась ему:

— Я сказала, как я взволнована, мессир Аршамбо. Не я сожалею, что наши друзья Рокморели поспешили призвать вас к оружию. Прежде чем принимать суровые и непоправимые меры, использовать оружие: шпагу, копье и топор, я думаю, надо исчерпать все другие безопасные пути. Я имею в виду уговоры, терпение и молитву…

— В день, когда Монсальви прислушается к подобным аргументам, я отдам голову на отсечение! — воскликнул Гонтран де Фабрефор, неразлучный товарищ Рокморелей, постоянный участник попоек, драк и других подобных занятий. — Будет прав тот, кто оружием вдолбит ему в голову просветление.

— Он будет прав, но тогда мой муж будет мертв, а я не хочу этого! — сухо возразила Катрин. — Поймите же, что, призывая к здравому смыслу, я хочу избежать всеобщего непонимания. Мессир Арно, мой супруг, никогда не простит вам союза со мной. Вы — его друзья по оружию, а я — чужестранка, хотя и Ставшая его женой.

— Пусть это так, но ваш сын, он-то — не чужестранец, — прервал ее де Ладиняк, старый сеньор с седыми волосами и профилем, как у хищной птицы. — Его отец забывается, приведя с собой на наши земли разбойников Беро д'Апшье, которые еще вчера здесь грабили. Простите мне мои слова, госпожа Катрин, но женщина, которую он привез, нас не интересует. Каждый волен иметь одну или несколько любовниц, мало найдется господских домов, где бы не было незаконнорожденных детей. Но, пригласив к себе заклятых врагов города, Монсальви порывает феодальный договор, и его вассалы вправе его урезонить. Если они не в состоянии это сделать, то мы, его друзья, напомним ему о долге.