Мартынов грубо захохотал. Али прервал свою гладкую речь, с недоумением взглянул на него, на Баженова и вдруг с ужасом уловил такую же снисходительную усмешку на лице Баженова. Но Баженов тут же круто повернулся и ушел из кабинета.

— Простите меня, ваше превосходительство, но что все это должно означать?

— Это должно означать, ваше высочество, что вы остались в дураках, — злорадно хихикая, сказал Мартынов. — Девица, вами разыскиваемая, все это время находилась в составе экспедиции этого самого Баженова. Мало того, она отъявленная красная, и сегодня во время демонстрации ее видели с одним опаснейшим петербургским человеком.

Мартынов замолчал, взглянул в лицо Каджара. Матовость щек Али-Гусейна приобрела свинцовый оттенок, губы почернели, он, пошатываясь, бормотал что-то. Мартынов прислушался — это были персидские проклятия…

— Что с вами? Эй! — испуганно крикнул Мартынов. — Садитесь! Ну, можно ли принимать так близко к сердцу?.. Ах, молодой человек, ну на что вам эта девка?.. Да имея такого дедушку, вы можете у нас в Баку такие сюжетцы подыскать…

— Извините, ваше превосходительство, — прерывающимся голосом говорил Каджар. — Это припадок… Я с детства подвержен.

Он врал. Припадок, сейчас им испытанный, переживал он впервые. Ревнивое желание мести охватило его с такой силой, что если бы ему сейчас показали его счастливого соперника, он перегрыз бы ему горло. Но в самый страшный миг ярости ему вдруг вспомнился вкрадчивый голос Ибрагима-ага: «Если тебе нужно кого-нибудь зарезать…»

Дверь открылась, и в кабинет вошел Джунковский. Мартынов вскочил с места.

Али Каджар, никому не нужный, вышел из кабинета. Джунковский молча протянул Мартынову записку.

— Только что из Петербурга, по телеграфу, — многозначительно сказал он, сел в кресло и, изображая озабоченность, подпер голову рукой. Но тут ему на глаза попался листок, на котором крупным, но неровно окрашенным типографским шрифтом стояло: «Бакинским рабочим», и он, забыв всякое актерство, с интересом схватил эту бумагу.

— Здорово! — прохрипел Мартынов. В его голосе послышалась радость: принесенная Джунковским записка была записью телеграммы, только что полученной из Петербурга, и содержала секретное предписание подготовиться к мобилизации.

Это был исход, на который надеялся и не смел надеяться Мартынов с того жаркого летнего вечера, когда с криками газетчиков в кабинет его прилетели первые весточки о приближении войны.

В кабинет, играя своими светлыми наглыми глазами и сдержанно улыбаясь, вошел адъютант Мартынова.

— На демонстрации изловили тех самых кинематографистов, ваше высокопревосходительство, — сказал он, обращаясь к Джунковскому, как старшему по званию.

— Они здесь? — спросил Джунковский.

— Давай их сюда! — завопил Мартынов.

У обоих молодых людей вид был довольно истерзанный. На белой накрахмаленной сорочке Миши отпечаталась грязная пятерня полицейского, и галстук болтался на голой шее, у Алеши на лбу сияла желто-фиолетовая шишка…

Едва молодые люди перешагнули порог кабинета, Мартынов со сжатыми кулаками подошел к ним и пронзительно закричал, брызгая слюной:

— И это за все мое содействие?! За мою благосклонность?!

Он задохнулся, пустил голосом петуха и потерял дар речи.

Джунковский недовольно поморщился.

— Садитесь, молодые люди… Обыск произвели? — обратился он к жандарму.

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил жандарм. — По прописке значатся в гостинице, но дверь была заперта. Дверь взломали, обнаружено — вот опись: словари и грамматики, арабские, персидские.

— Филологией занимаетесь? Прекрасно! — бормотал Джунковский. — Еще какая литература?

— Книга Чуковского о кинематографе.

— Так, приобщите… Еще что?

— Литературы больше никакой не обнаружено, — ответил жандарм. — А вот некоторые документики…

— Так, так, — говорил Джунковский, просматривая бумаги, принадлежавшие обоим друзьям. — Господин Бородкин исключен из четвертого класса гимназии за святотатство… Господин Ханыков — из духовной семинарии за вольнодумство… Почему из духовной семинарии? Вы попович?

— Я шаман и сын шамана, — весело сказал Миша.

— Не надо смеяться, господин Ханыков. Смеется хорошо тот, кто смеется последним.

— Вы, кажется, имели все возможности посмеяться в кино «Аполло», но, говорят, не смеялись, — отпарировал Миша.