«Да ведь, пожалуй, я и сам попаду в карантин», — подумал Темиркан. В этот момент пленный свалился на земляной пол, сотрясаясь в судорогах.

Уверенная в том, что Константин погиб на фронте, Люда Гедеминова приехала в Баку с желанием разыскать своего маленького Аскера, мальчика, которого она выходила во время чумы летом 1914 года. Вся семья Аскера умерла тогда от чумы, а у него оказался дифтерит. Но болел он тяжело, и если бы не Людмила, живым ему не быть. Когда Людмила потеряла Константина, она стала все чаще вспоминать о маленьком Аскере, ей думалось, что любовью к нему заполнилась бы образовавшаяся в душе ее пустота.

Аскер после отъезда Людмилы рос в многодетной семье двоюродного дяди, среди своих сверстников — девочек и мальчиков, Людмилу помнил смутно, и те русские слова, которым он у нее научился, почти совсем потонули в стихии родной азербайджанской речи, поглотившей его целиком.

Семья Аскерова дяди встретила. Людмилу как родную. О русской ханум, самоотверженно выходившей маленького осиротевшего азербайджанца, хранили благоговейную память. В честь Людмилы устроили пиршество и засыпали ее подарками. Аскер смотрел на Людмилу с отчужденным любопытством, и ей пришлось с грустью признаться, что она ему просто не нужна.

А тут пришло назначение, и ее, студентку-медичку третьего курса, досрочно выпущенную в качестве зауряд-врача (особенная должность, изобретенная для нужд военного времени), прикомандировали в качестве младшего врача-ординатора к противоэпидемическому изолятору, расположенному на высоком плоскогорье турецкой Армении, занятом русской армией. Противоэпидемический изолятор располагал только одним сложенным из белого камня домиком — усыпальницей какого-то мусульманского святого. Этот домик казался особенно маленьким, потому что он был, словно шапкой, накрыт грузным куполом, и, как усыпальница, здание это выглядело роскошно. Сама могила шейха помещалась в нише стены, обращенной к Мекке, но еще до прибытия Людмилы могилу забили досками и замазали мелом. Самое же помещение мавзолея разгородили дощатыми перегородками на три комнаты. В одной из них жил непосредственный начальник Людмилы, старичок военный врач, жестоко пивший горькую, в другой помещалась канцелярия, третья же была предназначена для Людмилы.

— А где же самый изолятор? — спросила Людмила.

— Э, помилуйте, какой тут изолятор, — ответил начальник. — Ну, разобьем палатки. А ля гер ком а ля гер [10] .

Циничная французская пословица не убедила Людмилу. Она начала с того, что упросила своего начальника выехать из часовни и поселиться в палатке. Ему неловко было отказать девушке, которая сама поселилась в палатке с первого же дня своего приезда. Под руководством Людмилы к усыпальнице пристроили помещение в два раза большее, чем сама усыпальница, а также воздвигли три деревянных домика, находившихся поодаль друг от друга. Начальник был удобен Людмиле тем, что ее деятельности ни в какой степени не мешал. Он неизменно санкционировал все ее действия и, будучи сам военным врачом-хирургом, которому за старостью лет запретили производить операции, заявил, что ни в какие дела, касающиеся борьбы с эпидемиями, вмешиваться не будет.

Внизу, у подножия плоскогорья, где проходила старинная, еще римлянами построенная, дорога, «Красный Крест» поставил свои палатки. Сюда привозили раненых с передовой. При энергичном содействии Людмилы, к которой теперь уже относились как к старожилу здешних мест, тут же была воздвигнута баня. Огороженное каменной оградой большое поле предназначалось для проходивших в глубь России пленных турок. Здесь им устраивали дневку, мыли в бане и держали три дня в карантине — это все опять-таки взяла на себя Людмила Евгеньевна.

Эту ночь она слышала с фронта отдаленный гул, значит можно ожидать и пленных и раненых. На рассвете, выйдя из домика, в который она переселилась и где жила вместе с фельдшерицей и двумя медицинскими сестрами (и ту и другую звали Шурами), Людмила все прислушивалась к западным, еще погруженным в лиловую мглу горам. Но там опять все стихло. Пустынно уходила в горы, на запад, прямая римская каменная дорога, не видно было движения и среди белых, отмеченных красным крестом палаток. И только поблизости тянуло едким дымком; санитар-инвалид, которого Людмила называла Флегонт первый — среди санитаров был еще Флегонт второй, — ставил самовар, зная, что Людмила встает на заре.

Нет, царство Людмилы было в полном порядке, и до того как Флегонт первый принесет чай, она может расположиться под тенистой чинарой, чтобы заняться письмом. Еще вчера получила она письмо от подруги своей Ольги Замятиной, находившейся на Западном фронте, но за дневной суетой заняться им как следует не успела; сейчас его нужно еще раз прочесть и ответить.

«Дорогая Людочка, известие о том, что твой Костя погиб на фронте в первые же дни войны, мне в Питере сообщил Николай Евгеньевич (это был брат Людмилы). Разве мыслимо утешить тебя в твоем горе? Одно можно сказать, что для таких людей, как он, смерть, пожалуй, является лучшим исходом, так как жизнь начисто опровергла все их взгляды. Он ведь заходил ко мне накануне войны, когда искал тебя в Петербурге. И с какой категоричностью говорил он тогда о международной солидарности рабочих!..»

«Что только пишет она? Ведь военная цензура…» — подумала Люда.

Но перо военного цензора не коснулось мелкой, бисерной вязи Ольгиного письма.

«Тогда я слушала его слова с уважением и вниманием, сейчас вспоминаю их с грустной усмешкой. Что делать, правда груба. И я, да и не я одна, а все мы приняли полную дозу этой отвратительной на вкус, но зато неподдельной правды. Оказывается, что Германия наполнена совсем не социал-демократами, как нас в этом уверяли наши «товарищи социал-демократы», а стаей цивилизованного зверья. Ты только не подумай, что я во всем обвиняю немцев, но разрушение иллюзий в отношении их очень уж разительно.