Солнце, правда, уже село, но этого никто не замечал, на небе вдруг обозначилась луна, и ее тихий свет смешался со спелыми красками заката, только цветы стали казаться белее… Да, было самое время уйти.

— Прощай, кунак, спасибо тебе и всем вашим.

— Если что — всегда поможем…

— Делом отблагодарю тебя. Прощай.

Сошлись крепко руки, встретились глаза — на дружбу, на верность.

— Позови Батырбека, — попросил Науруз.

Батырбек вышел. Науруз его ждал за деревьями.

— Я по тому берегу пойду, — сказал Науруз. — Проводи до брода.

— Ты уходишь уже? Э-э-э, какой!

От Батырбека исходило хмельное веселье, возбуждение.

— Ну и жены у русских, а?

— Вроде твоей Балажан, — ответил Науруз.

Они шли к реке.

— Ну, моя Балажан не такая, — понизив голос, сказал Батырбек. — Она и в девушках была — никогда не плясала. А сейчас, как в город переехала, она у нас в доме русский порядок завела. Да и что говорить, русской грамоте выучилась.

Они шли некоторое время молча.

— Умная, — сказал Науруз.

— Да, умна, — как-то неохотно согласился Батырбек. — Шаг у нее крепкий, мужской и повадка вся такая. Ехали мы с ней раз в Арабынь, напали на нас человек пять. У меня кинжал был, я первого сразу срезал, а она другого кулаком по голове ударила, и он сразу под колеса… третьего убили. Если бы я один был, что и говорить, не отбился бы.

Они подошли к реке, играющей при лунном свете.

— Вот здесь, под водой, идет твердая галька почти что до того берега. Там самая сила течения. Но поперек упало дерево, ты по нему перейдешь.

— Ну, прощай, Батырбек, спасибо.

— Обожди! Уходишь, значит? Все по этим не своим делам ходишь?

— Почему же не своим?

— Э-э-э, разве это свои? Свои — когда барыш получаешь. Понимаешь ты слово «барыш»?

— Мне это слово ни к чему.

— А может, пойдешь ко мне в пай, лошадей воровать?

— Ты меня на этом же месте звал на это дело. Или не помнишь?

— Ну, иди, иди… А в случае чего помни: мы тебя выручим.

— Спасибо.

Науруз ступил в воду. Она была ему чуть выше щиколотки и струилась с той стремительной быстротой, какой обладают только ящерицы, — похоже было, что тысячи этих скользких и холодных тварей бегут по его ногам. Он шел, ощупывая ногою дно, шел, глядя на темный, кажущийся, далеким, лесистый, крутой берег и старался не смотреть себе под ноги, чтобы не закружилась голова.

Снова Науруз на родных пастбищах. Быстро спускался он на одну из огромных ступеней этой мягкой и зеленой лестницы, как бы поднимающейся из долины к белым снеговикам, к ледникам, в это время года грязновато-синим. Вот обмазанный глиной кош Верхних Баташевых, кое-где глина отстала, и из-под нее видны крепкие и искусно сплетенные стены. Обильные ручьи звенят вокруг так же, как звенели в детстве, и девочка в красном платке снова стоит у входа в кош.

Но нет белого барашка на ее руках, черноглазая и носатая; с большим лбом, не похожа она на нежную Нафисат. Почему так жалостно и со страхом, чуть приоткрыв свой большой румяный рот, смотрит она на него?

Это Саньят, племянница Нафисат. Видимо признав Науруза, она кинулась ему навстречу, только ноги, худые, голые, сверкают.

Науруз остановился и быстро отошел за кустарник.

— Не ходи к нам, у нас стражники тебя ждут! — сказала Саньят, задыхаясь.

— А где Нафисат?

— Увели!

— Увели?!

Темная тень накрыла пастбища, синева неба замутилась, сникла трава, и смолкли ручьи. Со страхом и сочувствием смотрит в лицо его девочка — совсем не схожая с Нафисат и все же, кажется ему, чем-то похожая на нее.

— Ты ведь тоже из Баташевых? — спросил Науруз.

Девочка кивнула головой.

— Я дочка Али, — ответила она гордо.

— Постой… Касбот — твой брат? Найди мне его.

Девочка закрыла лицо загорелой рукой.

— Он в солдаты ушел.

Потом опустила руку и уставилась на Науруза своими блестящими, словно свежепромытыми глазами.

— Он сказал мне, где спрятано то, что ему Нафисат для тебя оставила. Идем.

Знакомые тропинки, знакомые кустарники. Овцы по-обычному блеют, и поют пастушеские дудочки. Но неведомо куда, в далекую Сибирь, угнали деда Магмота, и неведомо где сейчас Нафисат… Нет, Науруз найдет к ней дорогу, хотя бы ее похитил семиглавый змей, не только что арабынский, похожий на красную жабу, пристав.

— Зарублю, выпущу его гнилую, вонючую кровь! — бормочет Науруз и с привычной ловкостью следует за красным платком по отвесной тропинке, спускающейся в сырую пропасть.

Девочка порой оглядывается на него ободряющим взглядом, — нос большой, и брови шире, и рот больше, а все-таки похожа, ведь Нафисат ей теткой приходится. Вот они уже возле бурной воды, в полутьме и сырости текущего ручья. Саньят нагнулась, неожиданно сдвинула большой камень, покрытый зеленоватым мхом, запустила под камень свою тоненькую ручку и достала сверток в тряпице, вышитой красной нитью. Взволнованный, он с горем и нежностью развязывал узел, завязанный рукой Нафисат.