Элисон кивает, голова не совсем крепко и прямо держится у нее на плечах.

— Ты уверена, что в порядке?

Она снова делает утвердительное движение своей болтающейся во все стороны головой и полушепотом добавляет:

— Все отлично.

22.04

Курта Кобейна, облаченного в больничное одеяние, выкатывают на сцену в инвалидном кресле — зрители неистовствуют. Как бы наперекор широко циркулирующим слухам по поводу различных причин его госпитализации он начинает петь, а потом падает на пол и молотит по нему руками.

— Уже одно это стоит всех денег, потраченных на билет, — говорю я Элисон, стараясь перекричать рев толпы.

Она молча кивает. По ее виду я понимаю, что ее вот-вот начнет тошнить.

22.37

«Нирвана» исполняет песню «От тебя исходит запах горя». Как только они грянули хором, у Элисон началась рвота.

Фонтаном.

Как лава из кратера вулкана.

Может, даже еще сильней и обильней.

Смотреть на это страшно.

Непрекращающийся фонтан.

Я оглядываюсь вокруг, ища приятелей, но все они давно около эстрады. Рассчитывать не на кого, кроме как на себя.

Я бросаю взгляд на эстраду, на Курта.

Затем смотрю на Элисон: она стоит на четвереньках, и все ее тело сотрясается от позывов рвоты.

Достаю из кармана кассету с нашей записью. Смотрю на нее мгновение, затем сую ее в задний карман брюк, поднимаю Элисон и тащу ее к палатке, в которой расположен медпункт первой помощи.

Понедельник, 31 августа 1992 года

11.07

Я в телефонной будке, звоню Джейн и рассказываю ей, какого дурака я сваляла.

— Так в чем заключался твой основной план? — спрашивает Джейн. — Напиться и попробовать приласкаться к Джиму?

— Думала, что во хмелю буду смелее, — объясняю я. — Но не рассчитала и выпила столько сидра, что его хватило бы на то, чтобы поднять роту солдат в атаку против целой армии.

— У тебя после этого голова не трещит?

— Головная боль — это не самое страшное. Я чувствую себя ужасно, поскольку из-за меня Джим не увидел выступления группы, из-за которой, в общем-то, и приехал сюда, к тому же он не смог отдать руководителю той группы кассету с записью своей группы.

— Что?

— У ребят был план, правда не совсем обдуманный и реальный: они хотели передать Курту Кобейну кассету с записью своей группы. Они надеялись, что это откроет им путь к славе и богатству.

— Ну, это, положим, просто пустые бредни.

— Я знаю, но они любят помечтать, тут их хлебом не корми. Я так терзаюсь из-за случившегося, что не могу и слова сказать ему. Даже не могу произнести «прости меня». Чем нежнее он ко мне относится, тем хуже я себя чувствую.

— Но ситуация, сложившаяся между вами, похоже, все еще никак не может разрешиться, верно? — спрашивает Джейн.

— Верно, — печально подтверждаю я. — Не думаю, что она вообще когда-нибудь разрешится.

13.33

Мы в поезде, идущем в Бирмингем; я лежу уставившись в окно, но глаза мои закрыты, молчу. Лежу абсолютно неподвижно, тело мое шевелится лишь тогда, когда раскачивается вагон. Я даже в хвост вагона, где находится курительное купе, не ходила, потому что сама мысль о курении вызывает тошноту. Во время поездки Джим несколько раз пытался со мной заговорить, дабы убедиться, что со мной все в порядке, но этим расстроил меня еще сильнее.

14.45

Мы только что прибыли на станцию Нью-стрит. Когда мы выходим из поезда, все решают добираться домой на автобусе, идущем в Селли Оук, но Джим, видя мое болезненное состояние, настаивает на том, что мне следует ехать на такси. Я соглашаюсь, и уже через двадцать минут мы сидим на заднем сиденье машины «датсун-черри», которая везет нас к моему дому.

Мы выезжаем на Хилли-роуд, теперь еще немного вперед — и мой дом. Мы расплачиваемся с водителем, берем свои вещи; Джим тоже выходит и идет за мной по дорожке, ведущей к дому. Я лезу в рюкзак за кошельком, в котором лежит ключ от дома.

— Ну, спасибо тебе за хороший уикенд, — говорит он.

— Я все испортила, ведь так?

— Ну что ты, — успокаивает меня он. — Я прекрасно провел время.

— Спасибо, — почти шепотом говорю я, потом протягиваю к нему руки, словно собираюсь обнять его — а именно это я и намеревалась сделать, — но вдруг останавливаюсь. И — приникаю к его губам, он — к моим, и мы сливаемся в долгом поцелуе. А когда, переведя дыхание, отстраняемся друг от друга, меня вдруг охватывает какая-то непонятная паника и я сразу же чувствую себя виноватой.