— Мы еще не начали работать, а я уже уважаю вас за откровенность! Договорились, — осклабился Хидейк, с довольным видом сотрясая мою руку, — ровно в полдень жду вас здесь. До скорой встречи, мастер. Отдыхайте как следует.

Я проводил альва взглядом, только сейчас оценив удивительный дизайн его головного убора — поля высокого цилиндра шли веселыми волнами, от чего сзади казались залихватски изогнутыми. Новый стиль, который, как множество других красивых и бесполезных идей, шальной ветер принес с родины этих вечных модников, Мирриона. Моя мятая фетровая шляпа с обвисшими полями и провалившимся верхом казалась в сравнении чем-то невыносимо непристойным.

Ветер ухватил несколько капель похолоднее и швырнул мне прямо в лицо. Пока я протирал глаза, Хидейк успел открыть зонт и обзавестись попутчиком. Рядом с ним плавно ступал некто высокий и стройный в длинном плаще невнятного темного цвета. Я напряг глаза, но коварный дождь припустил еще яростнее и превратил подобные теням силуэты в размытые пятна. Передернувшись от холода, я отвернулся от загадочной парочки и принялся ловить свободную повозку. Искать пришлось долго — была ли тому виной погода, или недавняя толпа расхватала транспорт, но лишь три-четыре сегмента спустя я выцепил из вечернего мрака сумрачного, простуженного извозчика. Хмуро харкнув на тускло блестевшие булыжники мостовой, сутулый дядька в буром сюртуке придирчиво осмотрел протянутые медяки, кивнул, болезненно скривив лицо, и, кряхтя, полез из-под навеса открывать дверцу, но я жестом остановил его и открыл сам. Вот еще, важничать.

— Куда? — проперхали с козел.

— На Крысиную, — я откинулся на мягкую спинку сиденья, слушая частую дробь капель по крыше, и изо всех сил напряг глаза, чтобы не провалиться в забытье. Прохладное и тихое нутро повозки отдавало легким запахом сырости и бутербродами с копченой колбасой, и от этого мне стало настолько уютно, что прошедший день счел момент наиболее удачным, чтобы навалиться на мои веки.

Ленивая дробь копыт стала реже — повозка замедлилась. Плавным нырком я покинул дремотный омут и сонно сощурился в окно. Ночь, словно сова на кролика, стремительно падала на Вимсберг. Обычно она не церемонилась с городом: грубо сдирая с улиц маску порядочности и вялого дружелюбия, являла миру истинное, безумно-веселое и окровавленное лицо Морской столицы, как Хаос некогда ворвался в наш Мир, смял его и вывернул наизнанку. Наивные маги думали, что закрылись от него навсегда. Экая ерунда. Вот же оно, сосредоточение самого что ни на есть первозданного Хаоса, кляксой легшее на побережье Материка и назвавшееся крупнейшим портом Архипелага. Взгляните, оно даже не скрывается. Я судорожно вздохнул, со свистом выпустил через нос воздух, а с ним и последние клочья сонного бреда. Конечно же, я не превращал недовольство городом в идеологию. К чему? Это вредно для репутации, без которой никуда. А если бросаться к каждому встречному с криками о Хаосе, так недолго и пополнить ряды городских дурачков типа давешнего пьяницы возле «Любимицы судеб». Какая-то смутная мысль промелькнула было в голове, но ее унесло вдаль случайным тоскливым вздохом. Нет. Мы с городом просто стали друг другу чужими. Я уезжаю, он остается. Правда, сколько придется ждать долгожданной разлуки? Может, и впрямь взяться за работу? Даже если дело распутают раньше меня магполы или черные взяточники — флаг им в руки, зато я буду безбедно жить и питаться за чужой счет. Что там Хидейк говорил про богатый особняк?

Наконец-то проморгавшись, я протер запотевшее от вздохов стекло и вгляделся в полумрак. Вопреки обыкновению, улица была пустынна и тиха — жестокий ливень разогнал всех, заставив даже самых бесшабашных усомниться в ценности прогулки под открытым небом. Стихия делала то, что не под силу было правопорядку: смывала грязь и посторонние звуки, оставляла лишь исполненный неземной чистоты и таинственности многоголосый звон капель по булыжнику и деловитый шелест ручейков, бежавших по мостовой в сточные канавы.

— Эй! Добрая душа! Останови-ка здесь, — крикнул я в окошко.

— Так что ж останавливать, почти приехали, — донесся приглушенный стенами повозки и дождя голос извозчика, — Крысиную уже видно!

— Сам знаю, милейший, да только ты все равно останови. Прогуляться хочу в столь чудную ночку.

Цокот копыт окончательно утих. Извозчик сердито закашлял, но моментально успокоился, едва я объявил, что перерасчетов не требуется. Повозка полсегмента постояла на том же месте, а потом защелкал кнут, раздался хриплый вопль и исчезающий перестук. Я не обернулся, медленно шагая под плотным холодным покрывалом.

Фонарщик квартала, который я привык называть своим, тоже жил на Крысиной. Видимо, поэтому даже в такую ночь фонари на улице горели, пускай не все и только с одной стороны. Блеклого газового света хватало, чтобы отпустить разум на волю и просто идти под дождем, отдав ему на откуп тело, чувствуя, как стекают и растворяются в лужах все хлопоты ушедшего дня. Я вдруг подумал, что с отменой поездки пропала и необходимость в сопутствующих переживаниях. Новый офис, секретарша, бюрократия, реклама, новая репутация… все осталось на клочке мостовой, над которым уныло трепыхалось объявление о похищении карлика. Опустошенный и спокойный, я шагал по мокрой мостовой и не думал ни-о-чем. Это было прекрасно…

…Вот только бездумное блаженство рассеялось через пару десятков шагов, сменившись всепоглощающей жаждой тепла внутри и снаружи. Допускаю, что стук в дверь разбудил обитателей не только «Квартир Варги», но и окрестных домов. К счастью, это был не тот район, где выглядывали на, без лишней скромности заявлю, страшный шум.

Обычно строгий пучок каштановых волос пожилой рольвэ сейчас лежал на плечах ленивыми прядями, а чуть загнутые клыки обнажились в недовольной гримасе — домоправительница или собиралась спать, или уже легла.

— Уилбурр? Мне кажется, или это вы? — полуорчанка подслеповато щурилась на мой силуэт в ярком голубом ореоле, — а почему вы не в дороге на Эскапад?

— В-видите ли, мистрисса, по ужасному недоразумению рейс перенесли. Простите за в-вторжение, но я под-думал… может, вы великодушно разрешите мне остаться, скажем, до завтрашнего полудня? Обещаю исчезнуть, прежде чем хронометр пробьет двенадцать, — я изо всех сил напитал голос всей мольбой и раскаянием, на какие только был способен. Со шляпы текло. Из носа — тоже. Руки, честно дрожа, добыли из-под плаща носовой платок, я деликатно отвернулся и высморкался со всей искренностью хорошо выдержанного под проливным дождем одушевленного. Видимо, это и поставило точку в размышлениях Варги.