– Жаклина, вы становитесь ужасны с вашими воображаемыми тревогами! Что это значит? Разве мне уж нельзя говорить без того, чтоб вы не стали искать тайного смысла в произносимых мною словах? Если вы подвержены страсти себя терзать, то подождите хотя, когда тому представится действительный случай, а до тех пор не мучьте меня, потому что я не могу ничем вас образумить.

– Нет, ты можешь меня успокоить, обещать мне…

– Ах, обещания?.. Жаклина, это монета измены! Обращайтесь со мною более достойным образом. Не требуйте от меня, чтобы я убаюкивал вас банальными формулами, сделайте мне честь, не ставя меня на одну доску с первым встречным! Если бы я хотел вам изменить, неужели вы думаете, что меня удержали бы слова?

– О, если ты захочешь мне изменить, я знаю, тебя не удержит ничто! – сказала она. – Это я твердила себе много раз, потому что боялась всегда, чтоб и для меня не пробил час быть покинутой, как для стольких других, как для всех женщин, которые были любимы. Существует ли на свете верность? Была ли я сама верна Этьену? Если он покинул меня в двадцать пять лет, разве это было уважительной причиной отплатить ему тем же? Но ты любил меня, и я не сумела устоять против тебя. Вот в чем моя вина, единственная в жизни; должна ли я быть за нее наказана? Пожалуй, это справедливо, потому что я виновата, но быть наказанной тобою – это слишком жестокая кара. Ведь я только слушала тебя, повиновалась тебе, шла на твой зов, когда ты звал меня в твои объятия, на твои уста! Я отдалась тебе, желая навек остаться твоею собственностью! Значит, если ты меня оттолкнешь, то уже не в область жизни, как я сказала, потому что я без тебя не могу жить, но в царство смерти. Ты не покинешь меня, Жан, а ты меня убьешь!

Он сделал жест унылой скуки, и его лицо выразило такое недовольство, что госпожа Леглиз заключила более спокойным тоном:

– Это в последний раз говорю я таким языком. Я вижу, он тебе не нравится. Я не хочу ни огорчать тебя, ни надоедать тебе. Эти слова ты должен был услышать. Теперь они высказаны, и этого достаточно. Действуй, как тебе угодно. Что бы ты ни сделал, знай, я буду тебя любить вечно.

Томье ничего не отвечал, расстроенный, опечаленный, понимая, что прервать давнишнюю связь будет гораздо труднее, чем он думал, но вместе с тем готовый решительно осуществить свое намерение. Жаклина встала, горько улыбаясь, но сказала почти веселым тоном:

– Вернемся в гостиную. Если разговор между нами затянется дольше, наши друзья подумают, что я делаю вам сцену!

Госпожа Варгас, уступая просьбам собравшихся гостей, направлялась к роялю, чтобы пропеть репертуар новых шансонеток. После некоторых блестяще взятых аккордов Бернштейн, аккомпанировавший ей, спросил:

– С чего вы начнете?

– С «Тюрбена». Потом я пропою «Старых дозорщиков».

– Идет!

Он заиграл прелюдию. Пройдя через гостиную, Томье направился к госпоже де Ретиф и сел возле нее. Молодая женщина тотчас заметила его бледность, подергивание губ и угадала одолевавшее его жестокое волнение.

– Сцена? – шепнула она чуть слышно.

– Да, отвратительная!

– Она цепляется?

– Ужасно.

– Вы не поддаетесь?

– Не поддаюсь.

Госпожа Варгас исполняла скабрезную уличную песню своим очаровательным и свежим голосом, подчеркивая особенно пикантные места. Томье сделал брезгливую гримасу:

– Как мне надоели светские женщины, распевающие песни Сен-Лазара! Клянусь вам, если б я не женился на мадемуазель Превенкьер, то поехал бы на дальний Восток. Я не могу больше дышать атмосферой этих салонов… Я в них задыхаюсь.

– Будем осторожны, Жан. Не станем никого трогать; пускай наш разрыв с ними произойдет незаметно…

– Ах, мне уж надоели эти отсрочки! Ведь я свободен, черт возьми! Будь я женат, то обратился бы к разводу… Между тем, когда меня удерживает какая-то фантастическая нить, я должен считать себя связанным туже всякого легального обязательства. Нет, благодарю покорно!

– Молчите! Ваше волнение подметят…

– Я не могу больше сдерживаться. Уедемте. Вдобавок мне нужно с вами поговорить.

– Тогда я вас довезу. Госпожа Варгас, кстати, кончает свою маленькую мерзость среди всеобщего восхищения. Я скажу Этьену с Жаклиной, что у меня разболелась голова, а что вас я подвезу до дому, так как нам по дороге.

Они поднялись под гул громких восклицаний, простились с хозяевами и уехали. В экипаже возле Валентины Жан тотчас приступил к своим признаниям.

– Мои дела идут не совсем гладко у Леглизов, а ваши также не особенно ладятся у Превенкьеров.

Красавица-блондинка закусила губы и сухо промолвила:

– Что там случилось?

– О, просто о вас дошли неблагоприятные сведения, подкрепленные фактами, и мадемуазель Роза страшно возмущается при мысли, что ее отец может вздумать на вас жениться.

– Что ей рассказали? Что я была любовницей Этьена?

– Я думаю, она догадывалась о том.

– Ну, тогда что же?

– Это очень неловко высказать.

– Даже для вас?

– Даже для меня.

– Значит, надо задавать вам вопросы. Ей говорили о деньгах?

– Да.

– Короче, ей сообщили, что я содержанка?