Шрифт:
— Картофки! — скомандовала Махалия. — Сичас!
Все они его выслушали — Мэри, Керри, Пэдди, Даны, Агнес. Они были не против попытаться еще разок.
— Только, блядь, под крышей, мужик, — сказал Кенни.
И Джимми опять возбудился. После, уже в потемках он пошел и выследил Гилберта. Африканец, открывший дверь старой квартиры барабанщика, долго пялился на Джимми, потом отправил его по другому адресу — в многоквартирный дом возле Норт — Сёркьюлар.
— Когда следующий концерт? — спросил Гилберт.
— Пока не знаю, — ответил Джимми.
— До пятницы? — спросил Гилберт.
— Не думаю, — сказал Джимми. — А что?
— Меня депортируют, — сказал Гилберт.
— Нет, — ответила Ифа, когда Джимми спросил, нельзя ли Гилберту немного пожить с ними.
— Он славный, — сказал Джимми.
— Нет.
— Он тебе понравится.
— Нет.
— Его семью перебили в гражданскую войну, — сказал Джимми.
— В Нигерии нет гражданской войны. Стыдно смотреть на тебя, Джимми Кроллик.
— Ладно, ладно, — сказал Джимми. — Я ему скажу.
Он встал с кровати.
— Господи, Джимми. А до утра не подождет?
— Вообще-то нет, — ответил тот. — Он у нас на чердаке.
Глава 12
Задний двор Толстого Ганди
Джимми был прав. Ифе Гилберт действительно понравился. Она ему сделала сэндвич с беконом — и себе такой сделала, а Джимми — фигу…
— Осталось только два, извини…
…когда Джимми спустил Гилберта с чердака.
— Там холодно было? — спросила она.
— Нет, — ответил Гилберт. — Там было довольно уютно.
— Видишь? — сказал Джимми. — Я же тебе говорил.
— А ты заткнись, — сказала Ифа. — Он же не брал с вас денег, правда? — спросила она Гилберта.
— Нет, — ответил тот.
— А то за ним не заржавеет, — сказала Ифа.
— Это, блядь, просто беспредел какой-то — так говорить, — сказал Джимми. — Ты будешь бекон доедать?
Следующий концерт им срастил Мика. Его переродившийся во Христе дружок, Толстый Ганди — хозяин «Кельтских тандури» — устраивал двадцать первый день рождения своей дочери и уже отчаялся найти местную банду, которая твердо обещала бы играть только песни уместного свойства.
— Ноги их в моем доме не будет, если они собираются петь про сатану и минеты, — сказал он Мике, перепроверяя заказ. — Ай, ты посмотри, я слишком много самсы набрал. Ладно, в общем, все равно придется выкладывать пятихатку на диск — жокея.
— У меня для тебя есть группа, брат, — сказал Мика. — Типа госпелы хором поют.
— Сколько? — спросил Ганди.
— Четыреста девяносто девять, — ответил Мика.
И вот они снова стали «Ссыльными» и отправились на гастроли — на целых три мили к северу, в Саттон и на задний двор к Толстому Ганди. Гилберт тем временем жил у Джимми. Спал на кушетке, каждое утро вставал раньше детей. Готовил им обеды в школу, подсовывал такое, что Ифа бы им ни за что не дала.
— У тебя чего?
— Две банки колы и «тощий лэрри».
Дети его обожали.
— Ищо! — требовала Махалия.
Гилберт трескал себя по голове лопаточкой.
— Ищо!
Марвину и Джимми — Второму объяснили ситуацию.
— А иногда, если звонят в дверь, ему нужно подниматься на чердак.
— Быстро, — сказал Марвин. — Как Анне Франк.
— Немножко да, — ответил Джимми. — Хотя конец счастливей.
— И никому не говорите, — сказала Ифа.
— Фиг там.
— Молодцы, — сказал Джимми. — Я вами горжусь. Держите.
Он сунул руку в карман.
— Все нормально, пап, — сказал Джимми — Второй. — Мы угощаем.
Задний двор Ганди длиной был с добрый супермаркет и тянулся до самого моря.
— Большой, — сказал старший Дан.
— Немножко меньше Нигерии, — сказал Гилберт.
На нем были темные очки и серебристый парик, который Ифа купила для девичника у сестры.
— Эй, Кроллик, — сказал Пэдди. — Ты же обещал, что больше открытых концертов не будет.
— Их и не будет, — ответил Джимми. — Гляди.
И тут все его увидели — цирковое шапито. Сначала как-то проглядели.
Аппарат пришлось тащить издалека, вокруг дома, по пути на них рычала собака Толстого Ганди — дворняга по имени Иоанн — Креститель — и никак не хотела отставать. Группу разместили перед танцполом — листами фанеры, не вполне подогнанными друг к другу, — и тут же в шапито начали соваться любопытные гости.
— Там у них всякие есть, — донесся голос из-за полога.
И сам Ганди заглянул:
— Вы как на самсу смотрите?