Эти строки принадлежат перу Сирилла О’Конноли. Они взяты мной из его книги „Неспокойная могила“, которая никогда не будет иметь достаточно читателей, сколько бы она их ни имела. Посему, перечитывая… я твёрдо знаю, что больше никогда, до самой смерти не прерву работы, ради которой родился и живу, которую научился делать… Общество назойливых, шумных, по сути своей пустых людей никоим образом не возмещает потерянного времени. Есть масса способов избежать контакта с ними, и ты вынужден овладевать этими способами. Однако болтуны, алкаши, бездари, блюдолизы, фанфароны процветают!.. Я никогда больше не буду работать для кино».

Наш герой многому учился у Хемингуэя, порой буквально воспринимал его рекомендации. Например, заканчивать работу тогда, когда знаешь, что именно в рассказе, повести или романе произойдёт дальше. Или: «Первый закон писателя — никогда не писать о том, чего не знаешь. Второй — найти верную модель». Но к советам, опубликованным в журнале «Look», Маркес так и не прислушался.

…До Сан-Франсиско-де-Паула Габриель и Плинио домчали за полчаса. Мальчишки, игравшие на улице в бейсбол, указали на финку «Ла Вихия», где живёт мистер Хемингуэй. Открыл худощавый мулат. Друзья назвались, объяснили, что являются журналистами, прилетели из Колумбии по приглашению Фиделя Кастро на процесс «Правосудие Свободы» и хотели бы взять интервью у мистера Хемингуэя. Молодой человек, назвавшийся Рене, рассмотрел удостоверения, расспросил о том, какую газету представляют колумбийцы, сказал, что вообще-то Папа интервью не даёт, тем более корреспондентам никому не ведомых изданий, но просьбу передаст.

В тени ягрумы они прождали два часа. Вышел Рене, направляясь, видимо, в магазин, удивился, увидев их, сказал, что до мистера Хемингуэя, катающегося на лыжах в Сан-Вэлли в Штатах, не дозвонился, а вернётся хозяин на Кубу не ранее чем через месяц.

— Если хотите, возьмите интервью у Грегорио Фуэнтеса, капитана яхты Хемингуэя, который постоянно выходите ним на рыбную ловлю, — смягчился Рене, получив от колумбийцев в подарок пару сигар и глотнув их виски. — Он живёт в Кохимаре.

Вечером в отеле «Ривьера», как вспоминал Плинио, читали в американских газетах интервью Хемингуэя корреспонденту Эммету Ватсону по поводу событий на Кубе:

«Восстание против Батисты — это первая революция на Кубе, которую следует действительно считать революцией. Движение Кастро вселяет большие надежды. <…> Некоторые среди приближённых Батисты были стоящими и честными людьми. Но большинство — воры, насильники, садисты, палачи. Они пытали даже детей, иногда с такой жестокостью, что им ничего не оставалось потом, как убивать своих жертв. Суды и казни, предпринятые Кастро, необходимы… Я высказываюсь за революцию Кастро, ибо она пользуется истинной поддержкой народа. Я верю в его дело».

На прощальном коктейле в «Ривьере» Плинио и Габриель познакомились с молодым, весёлым, показавшимся поначалу немного не в себе (впрочем, эйфория революции многих таковыми сделала) журналистом, критиком, поэтом, карикатуристом Самуэлем Фейхоо, как раз бравшим интервью у Хемингуэя перед самым его отъездом в Сан-Вэлли в Штаты. А о том знакомстве с Маркесом уже автору этих строк в Гаване рассказывал Самуэль Фейхоо ровно через двадцать лет, в 1979-м, в ресторане «1830» у речушки Альмендарес, отделявшей от остальной Гаваны престижный район Мирамар.

— Я увидел его во «Флоридите», подошёл, заговорили о кризисе литературы, о бейсболе, о том, почему он отказался от предложения стать членом Академии искусств и литературы США (был убеждён, что все заседания, банкеты противопоказаны литературе), о роли войны для писателя, о правде и вымысле, о детективах и порнографии, об астрономии!..

— Прошу прощения, но обо всём этом со всемирно знаменитым Хемингуэем говорили вы, компаньеро Фейхоо, в ту пору начинающий кубинский литератор? — недоверчиво спросил я уже немолодого, но порой словно уносящегося куда-то то ли ввысь, то ли вообще в прострацию поэта-исследователя, похожего чем-то на страуса.

— Он мне чуть в лоб не дал, когда я в пятый раз назвал его мистером, он требовал называть себя амиго, другом! И я читал ему стихи, свои и в собственном переводе…

— А компаньеро Гильен говорил, что Хемингуэй был зазнавшимся янки и кубинских литераторов не жаловал, — удивлялся я.

— Это Гильен, у него амбиции! А я был простым парнем, активным журналистом. И я спросил Хемингуэя: «Давно ваших вещей не выходило, что вы сейчас делаете, амиго?» Он помрачнел и так взглянул на меня исподлобья, что я не сомневался: врежет, кулак у него с мою голову! Но подумал, что удар всё же получу от классика! «Дерьмо ем!» — ответил он. Когда я рассказал о разговоре Габо, он в восторг пришёл! А потом я увидел, что именно этим он и завершил повесть «Полковнику никто не пишет»! Так что и я, Самуэль Фейхоо, внёс лепту. Хотя, конечно, что до какого-то Фейхоо лауреатам Нобеля?

Двадцать первого января 1959 года в Национальном дворце Фидель Кастро произнёс пятичасовую обличительную речь. Он сравнивал преступления, совершённые в период диктатуры, с теми, которые были осуждены в Нюрнберге, приводил шокирующие факты, утверждал, что общенациональный опрос показал: «девяносто три процента населения Кубы одобряют суды и казни»!.. На следующий день газета «Ла Революсьон» писала, что расстрелы являются возмездием «варварам, которые насиловали детей и женщин, вырывали у людей глаза, кастрировали, жгли огнём, отрывали яички и сдирали ногти, запихивали железки в женские влагалища, отрезали пальцы — тем, чьи действия, мягко выражаясь, представляют собой ужасающую картину».