– Смотри, чтобы не схватили, - нырнул морской гремлин.

Обсидиан холодил лапы и при этом пекся. В углублениях и неровностях собрались лужи, я старательно обходил их, чтобы не обжечься. Я шел мимо полигонов, стрельбищ и нор, ведущих вглубь острова, где делали оружие и придумывали, как лучше строить корабли. Над горой кузнецов больше не поднимался дым. Я заглянул в склад рогаток: он пустовал, открытый. Пуст был и склад двузубцев, и хранилище зефира, в котором я нашел немного крошек и сгрыз их.

Нигде не было солнечной камеры. На месте, где, как казалось, она стояла, возвышалась груда острых, оплавленных обломков. Я несколько раз обошел вокруг, гадая, куда делась камера. Не могла же она развалиться так сильно? Может, я просто ошибся и пошел не в ту сторону?

– Нет, - сказал я, пытаясь отодвинуть осколок величиной с трех гремлинов. Я поцарапал об него лапы и сломал коготь, но скала даже не шевельнулась. Таких осколков было много, бесконечно много. И все они были острыми и тяжелыми. Если под ними кто-то лежал, его разрезало на несколько кусков: - Нет.

На острове не было никого. Я остался здесь один. Если кто-то и был, то под завалом. Я обхватил голову лапами. Бип-Боп никогда не врал. Бип-Боп не врет. Небо окрасилось фиолетовым, постепенно на нем появились красные и оранжевые тона. Как выглядит рассвет? Всегда хотел посмотреть.

Тяжелые шаги вырвали меня из забвения. Я поднял голову и увидел пузатый шагающий скафандр. Струйки испаряющейся кислоты поднимались от влажных пластин. В правой руке доспех держал трезубец. Скафандр, булькая, подошел и прозвенел:

– Лак-Лик, смотри, работает! Я дышу! Почему ты плачешь? Лак-Лик?

Йокта отнес меня вглубь горы, прежде чем солнечные лучи появились из-за горизонта. Он бережно посадил меня у стены, а сам встал рядом.

– Не плачь, Лак-Лик. Мне тоже грустно, когда ты плачешь. Я не люблю быть грустным, - попросил скафандр.

– Извини, - сказал я и вытер лапой глаза.

– Ты не нашел свою летучку?

– Нет, - я всхлипнул.

– Черные гремлины уплыли туда, откуда приходят волны. Наверняка они взяли ее с собой.

– Правда?

– Правда.

Я встал и утерся лапой:

– Поплыли за ними.

– Снаружи день же. Не сейчас.

– А потом поплывем?

– Да.

Я обнял скафандр. Металлические пластины оказались холодными и пахли кислотой. Железная рука неуверенно погладила меня по голове, потом доспех отстранился.

– Пойду погуляю, - смущенно сказал Йокта и зашагал вглубь горы. Звонкие шаги было слышно даже спустя много вздохов. Иногда они прекращались, но ненадолго. Я начал вылизывать мех, приводя его в порядок. Местами коричневая шерсть слиплась и висела клочьями, которые пришлось разгрызать.

Йокта разбудил меня после заката.

– Глупые черные почти все выгребли из пещер. Но кое-что я нашел! Пойдем, пойдем.

Он потащил меня наружу, к берегу, я еле успех прихватить с собой маску и носки с пальчиками. У моря все еще стоял плот памяти, но теперь на нем появился маленький купол. Он был собран из кусков обсидиана, железок и остатков кораблей, а сверху чем-то обмотан и склеен. Я забрался на плот и потрогал стенки лапой - они казались прочными и плотными, без просветов. У купола была дверца, закрепленная огромным болтом, на котором она болталась. Надстройка выглядела, как гора мусора.

– Черные оставили в кузницах всякие штуки, - сказал Йокта, вылезая из скафандра и ныряя в воду: - Я весь день строил из них замок, а ночью отнес его сюда. Ты сможешь в нем прятаться от лучей!

– Здорово, - я хотел лизнуть Йокту, но он уже окунулся и был мокрым: - Большое спасибо. Ты молодец, и я очень рад, что ты мой друг.

Морской гремлин нырнул и появился только спустя четыре вздоха.

– Поплыли?
– весело спросил он и, не дожидаясь ответа, стянул плот памяти в воду. Я сложил побрякушки внутри купола, а сам вылез наружу и сел напротив Йокты, опершись на стенку. Мне вдруг стало неуютно.

– Давай возьмем одно из твоих весел, и я тоже буду грести?
– попросил я.

– Ха! Я даже не напрягаюсь!
– прозвенел Йокта и ускорился, перевернувшись на спину. Он облокотился на плот и быстро задвигал лапами, отчего плот памяти уверенно поплыл вперед. Обсидиановый остров удалялся, становясь все меньше и меньше, пока не превратился в крошечный треугольник. Мы плыли в сторону конца мира, огромной белой стены. Она не увеличивалась и не уменьшалась, в отличие от острова.

Йокта с любопытством рассматривал меня, лежа на спине. От его пристального взгляда становилось неуютно, но я не хотел уходить в купол и оставлять его одного. Одному всегда грустно.