Затаясь, разведчики ждали.

До рассвета шоссе оставалось безлюдным: ночью гитлеровцы опасались партизан. Но утром оно ожило. Нарушая тишину леса утробным урчанием моторов, каждые несколько минут по асфальту со стороны Симферополя пробегали грузовики с каким-то грузом. Сидевшие наверху гитлеровцы насторожённо поглядывали по сторонам.

Калганов выжидал, когда покажется какая-нибудь легковая машина. И не просто легковая. Он хотел дождаться машины, сопровождаемой мотоциклистами. Это верный признак, что машина штабная и едет в ней какой-нибудь значительный офицер, от которого можно узнать многое.

Со стороны Симферополя промелькнули по шоссе уже две или три легковые машины, но ни одна не шла с эскортом. Вот из-за поворота показалась ещё одна – большая, открытая… Она всё ближе. Скоро пройдёт мимо засады… И эта без сопровождающих мотоциклистов! «Что ж, пропустим», – уже решил Калганов. Но всё же навёл на машину бинокль, разглядывая, кто в ней. «Ого!» – оживился он. Немец, сидевший рядом с шофёром, был явно офицером и, судя по чёрной фуражке, не простым, а эсэсовским.

– Геннадий! – негромко окликнул Калганов старшину второй статьи Чичило. – Давай! – Напомнил: – Только по мотору!

– Есть! – вполголоса отозвался Чичило и взял наизготовку карабин, стреляющий бесшумно.

Машина катила уже мимо засады.

Только находившиеся совсем рядом с Чичило услышали выстрел его «бесшумки», не более громкий, чем хлопок пробки, вылетевшей из бутылки.

Немцы в первые секунды не поняли, почему мотор их машины вдруг смолк. По инерции она прокатилась ещё несколько метров и встала. Хлопнула дверца, шофёр вылез и начал подымать капот мотора. Остальные – их было двое – продолжали сидеть на своих местах. Но офицер в чёрной фуражке обеспокоенно поглядывал по сторонам. Видимо, он успел заметить в кустах что-то подозрительное. Высоким, пронзительным голосом он выкрикнул какое-то слово и, взметнув полами плаща, выскочил, за ним второй. Они нырнули за низкий корпус машины, к ним присоединился шофёр.

Несколько секунд держалась напряжённая тишина. Разведчики выжидали. Но вот из-за машины, по кустам, щёлкнули один за другим два пистолетных выстрела, простучала сухая, короткая очередь немецкого автомата.

– По офицеру не стрелять! – напомнил Калганов и скомандовал: – Огонь!

Услышав эти первые выстрелы товарищей, матросы, сидевшие справа и слева от основной засады, перебежали, как было условлено, через шоссе и, зайдя гитлеровцам в тыл, ударили из автоматов.

Протрещало ещё несколько очередей с той и с другой стороны. Над верхним краем машины высунулись две дрожащие руки с растопыренными пальцами.

– Стоп! – скомандовал Калганов матросам.

Руки с растопыренными пальцами медленно подымались из-за машины. Следом за ними поднялась сбитая набок чёрная фуражка с эсэсовской эмблемой – черепом на околыше. Под фуражкой виднелось бледное, вытянувшееся лицо с остекленевшими глазами.

Разведчики подбежали к машине.

Офицер-эсэсовец, в длинном, обвисшем клеёнчатом плаще, стоял, подняв трясущиеся руки. Около заднего колеса лежал, разметав полы шинели по асфальту, солдат с эсэсовскими петлицами на воротнике. Шофёр сидел, привалившись спиной к передней дверце, зажимая рукой бок.

Подхватив офицера, разведчики быстро ушли в лес, В глухом овраге, уже далеко от шоссе, остановились. Калганов, довольно сносно владевший немецким языком, допросил пленного. Эсэсовец, по званию оберштурмфюрер, сообщил, что является штабным офицером полка войск СС, который перебрасывают из-под Перекопа на побережье. Их полк должен сменить румынскую часть: германское командование опасается высадки советского десанта на южный берег Крыма, а румын считает ненадёжными союзниками и не доверяет им оборону. Оберштурмфюрер сообщил и ряд других важных сведений о немецких войсках в Крыму. Через час шифрованная радиограмма, содержавшая эти сведения, уже была получена в далёком штабе флота.

С каждым днём всё сильнее пригревало солнце. На пригорках, на открытых местах уже сошёл непрочный крымский снег. Начинали набухать первые почки.

Ожидая нашего наступления, враг усиленно готовился оборонять Крым. В крымские порты шли всё новые и новые суда с войсками и вооружением: теперь только таким путём можно было перебросить всё это на полуостров, ещё осенью прошлого, сорок третьего года отрезанный с суши советскими войсками.

Но далеко не всем немецким транспортам удавалось благополучно войти в тот или иной южнобережный порт или выйти из него. С точностью обрушивались на его суда новые и новые удары с воздуха. На далёких аэродромах Кавказского побережья стояли всегда наготове два бомбардировочных полка авиации Черноморского флота. Как только штаб флота получал донесение от радистов отряда, самолёты вылетали бомбить обнаруженные разведчиками корабли.

Догадываясь, что наше наступление на Крым начнётся скоро, враги старались обезопасить свой тыл, и прежде всего побережье. Всё чаще находили разведчики на горных тропинках хорошо видные на подтаявшем снегу следы кованых немецких сапог с тридцатью двумя заклёпками на подошве. Всё труднее становилось поддерживать связь с подпольщиками, нести вахту на высотах: повсюду стало больше немецких постов, засад. Сотни немцев прочёсывали овраги, ущелья, высоты, лесные заросли. А в небе над лесом то и дело кружила «рама» – разведывательный самолёт с двумя фюзеляжами: немцы надеялись с воздуха высмотреть базы разведчиков и партизан. Хуже стало с продовольствием. Правда, по ночам разведчикам сбрасывали его в лес на парашютах – командование Черноморского флота регулярно посылало для этого самолёты. Но в лесу далеко не все парашюты удавалось найти. Часто контейнеры – короба с продуктами, подвешенные к парашютам, – попадали в руки врага, наводнившего горы своими дозорами и патрулями. Нередко парашюты опускались в местах, куда без боя невозможно было пройти.