Шрифт:
– Как подумаешь, что <тебя купили>, зло берет! Я и сам готов отдать свою жизнь.
В ответ на слова ефрейтора Эги заговорил Тагути:
– Да, все мы готовы отдать жизнь за родину.
– За что, не знаю, знаю только, что готов отдать. Подумай <если на тебя направит револьвер разбойник>, все готов отдать.
Брови ефрейтора Эги угрюмо сдвинулись.
– Именно так я и думаю. Если разбойники отберут у тебя деньги, вряд ли они скажут <что и жизни лишат>. А для нас одна дорога – смерть… Но если все равно умирать, так не лучше ли умереть достойно?
Пока Тагути говорил, в глазах еще не совсем протрезвевшего рядового Хорио появилось выражение презрения к своему добродушному товарищу. «Отдать жизнь – только и всего?» – размышлял он, задумчиво глядя в небо. И решил в отплату за рукопожатие генерала этой ночью стать, как и все, живым снарядом…
Вечером, после восьми часов, ефрейтор Эги, в которого попала ручная граната, уже лежал дочерна обугленный на склоне горы Суншушань. Пробравшись через колючую проволоку, к нему, что-то отрывисто выкрикивая, подбежал солдат из отряда «Белые нашивки». Увидев труп товарища, солдат поставил ему на грудь ногу и вдруг громко захохотал. Этот хохот в свирепом треске ружейного огня прозвучал жутко.
– Банзай! Да здравствует Япония! Черти сдаются! Противник разбит! Да здравствует М-ский полк! Банзай! Банзай!
Он кричал и кричал, потрясая винтовкой, и не обратил внимания даже на взрыв ручной гранаты, расколовшей мрак перед его глазами. При свете взрыва обнаружилось, что это рядовой Хорио, который в разгар атаки, раненный в голову, видимо, сошел с ума.
2. ШПИОНЫ
Утром пятого марта тридцать восьмого года Мэйдзи в штабе А-ской кавалерийской бригады, расквартированной в Цюаньшэнчжу, в полутемном помещении штаба шел допрос двух китайцев. Их только что задержал по подозрению в шпионаже и препроводил в штаб часовой временно приданного бригаде N-ского полка.
В низенькой фанзе, конечно, и в этот день каны [311] разливали легкую теплоту. Но унылая атмосфера войны чувствовалась во всем – и в звоне шпор, задевавших за кирпичный пол, и в цвете брошенных на стол шинелей. К пыльной белой стене с наклеенными полосками красной бумаги была аккуратно прикреплена кнопками фотография гейши в европейской прическе, это было и смешно, и трагично.
Китайцев допрашивали офицер из штаба бригады, адъютант и переводчик. На все вопросы китайцы давали ясные ответы. Мало того, один из них, видимо старший, с маленькой бородкой, пускался в объяснения раньше, чем переводчик успевал задать вопрос. Но его ответы самой ясностью своей вызывали у штабного офицера чувство внутреннего протеста, еще большее желание видеть в них шпионов.
311
Система отопления, принятая в Китае и в Корее и состоящая в том, что снизу обогреваются пол и лежанки.
– Эй, солдат, – гнусаво позвал штабной офицер стоявшего у дверей часового, который задержал китайцев. Солдат этот был не кто иной, как рядовой Тагути из отряда «Белые нашивки». Стоя спиной к решетчатой двери, он рассматривал карточку гейши и, испуганный окриком штабного офицера, гаркнул во все горло:
– Слушаюсь!
– Это ты их поймал? Когда это произошло?
Добродушный Тагути заговорил, как будто читая по писаному:
– Я стоял на посту на северной окраине деревни у дороги на Мукден. Тогда командир роты на дереве…
– Что? Командир роты на дереве?.. – Штабной офицер приподнял веки.
– Так точно. Командир роты взобрался на дерево для наблюдения. Командир роты приказал мне: взять их! Но когда я хотел их задержать, вот этот… так точно, этот безбородый сразу же обратился в бегство…
– И все?
– Так точно. Все.
– Хорошо.
Штабной офицер с выражением некоторого разочарования на багровом жирном лице сообщил переводчику содержание следующего вопроса. Переводчик заговорил намеренно энергично, чтобы никто не заметил, как ему скучно:
– Если ты не шпион, зачем же ты бежал?
– Как же не бежать? Ведь японский солдат чуть не набросился на меня, – нисколько не робея, ответил второй китаец со свинцово-серой кожей, должно быть, курильщик опиума.
– Но ведь вы шли по дороге в полосе военных действий? Человеку мирному ходить здесь незачем… – сказал адъютант, умевший говорить по-китайски, и бросил на бескровное лицо китайца злобный взгляд.
– Нет, есть зачем. Как мы только что говорили, мы шли в Синмынтунь разменять бумажные деньги. Вот они, посмотрите.
Бородатый китаец спокойно обвел взглядом лица офицеров. Штабной офицер фыркнул, в глубине души ему было приятно, что адъютант получил отпор.
– Разменять деньги? Рискуя жизнью? – не желая сдаваться, сухо усмехнулся адъютант. – Во всяком случае, пусть разденутся догола.
Переводчик перевел приказание, и китайцы, опять без всякого страха, быстро разделись.
– На нем остался набрюшник? Давай-ка его сюда.
Беря в руки набрюшник, переводчик почувствовал, что белое полотно еще пропитано теплом тела, и это вызвало у него ощущение какой-то грязи. В набрюшнике торчали три толстые булавки длиной в три сун. Офицер долго разглядывал эти булавки при свете, падавшем из окна. Однако, за исключением узора из сливовых цветов на плоских головках, на них не было ничего необычного.