Чонди — крупный фермер. Сейчас мелких не бывает. У него земли здесь и в соседней долине. А еще кемпинг в десяти милях отсюда и плодовый сад, где приезжающие сами собирают фрукты, с магазином сельхозпродукции и рестораном. И птицефермы, где выращивают бройлерных кур. Чонди вряд ли сам ковыряется в земле. Он все больше разъезжает между своими хозяйствами на довольно новом, но уже видавшем виды «пежо» и раздает указания подчиненным. На Чонди работает целая куча народу, по большей части за очень маленькие деньги.

В левом дальнем углу поля, где начинается соседнее, из-за холма выползает ядовито-желтый треугольник масличного рапса. Полина не знает, каково ее отношение к рапсу. Эстеты разделились на два лагеря. Одни находят его жизнерадостным — яркий цветовой мазок. Пуристы — как всегда, более громогласные — считают его фальшивой нотой, нарушающей сдержанный колорит английского пейзажа. К рапсу относятся как к иноземной заразе — из-за сельскохозяйственной политики ЕЭС он стал коммерчески выгодной культурой и вдобавок к вызывающему цвету приобрел зловещие политические обертоны. Полина, глядя в окно на лимонно-желтый треугольник, испытывает смешанные чувства. Иногда он наводит ее на мысли о теплом юге, о подсолнухах и тогда впрямь кажется жизнерадостным. Иногда воспринимается как агрессивный всплеск на линии горизонта. В любом случае рапс не навсегда. К июню его уберут — еще одна перемена в череде бесконечных вариаций вида из окна.

Итак, сейчас майский вечер в «Далях», время, когда Полина прибирает на столе, выходит из кабинета и по старой опасной лестнице спускается в кухню — посмотреть, что есть в холодильнике на ужин.

И еще это Полина и Тереза, Морис, Люк. Мать, дочь, зять и внук. Соседи, родственники, настроенные приятно провести лето в работе и дружеском общении.

Десять часов следующего утра. Полина, Тереза, Морис и Люк в просторной кухне-столовой Терезиной части.

Тереза говорит с Люком — воркование матери с ребенком, поток малозначащих слов для взрослого уха, поразительное откровение для детского.

— Вот так, — говорит Тереза. — Теперь штанишки. Одна ножка… другая… Сегодня штанишки красные. Молодчина.

И Люк чувствует, что звуки, которые он слышит, таинственным образом соединены с вещами, которые он видит.

— Па! — говорит он. — Па!

А может, «ба» или «во». Его звуки еще ни к чему не привязаны, не только к предметам, но даже к гласным и согласным. Это просто звуки. Радио рассказывает про выборы в Италии, взрывается музыкальной заставкой, сообщает о резне в Руанде. Полина читает письмо. Она смотрит на Терезу и говорит:

— Джейн зовет в сентябре в Венецию. Может, съезжу на неделю.

— Поезжай, конечно, — отвечает Тереза. — Хочешь банан, Люк? М-м? Ням-ням?

Морис в телефон:

— Значит, жду вас обоих в эти выходные. Отлично. Да, Джеймс, ты не мог бы раздобыть для меня «Путешествие по всему острову Великобритания» Дефо? Спасибо.

В помещении целый ураган звуков — они бомбардируют Люка со всех сторон, проносятся через его голову, словно космические частицы. Его окружают впечатления: шум языка, сверкание зримого мира. Комната, да и весь день наполнены блеском открытий и новизны. Металлический бок чайника, в котором отражаются синие цветы в вазе, ножки стула, поскрипывающие, когда папа встает. Малыш еще ничего не знает и оттого всему дивится. Люк принадлежит другому уровню бытия, отличному от того, в котором живут Тереза, Полина и Морис; он видит то, чего они не видят, слышит то, что они не слышат. Из всех четверых только Люк постоянно открыт для восприятия. Он сидит на коленях у Терезы, гость из мира утраченных возможностей, и говорит: «Па!» И Тереза расплывается в улыбке.

— У него снова началась потница, — сообщает она Полине.

Теперь Морис у окна, пьет кофе. Поворачивается, отводит чашку от губ:

— В воскресенье надо будет куда-нибудь съездить, если погода не испортится. На выходные заглянут Джеймс и Кэрол. Джеймс хочет еще раз пройтись по шестой главе.

— Я сегодня поеду в Хэдбери в большой магазин, — отвечает Тереза. — Может, запеку баранью ногу.

Полина убирает письмо в карман, спрашивает:

— Кэрол?..

Морис уже взял газету, рассеянно просматривает первую страницу.

— Подруга Джеймса, — объясняет Тереза. — Кэрол… Морис, как ее фамилия? Впрочем, не важно. Они приедут в пятницу или в субботу, Морис?

— В субботу утром. — Морис откладывает газету, допивает кофе, идет к двери. — Итак, назад к станку. — Он глядит на Полину, улыбается одним уголком губ — его характерная, обезоруживающая улыбка. — А вы что сейчас шлифуете? Что-нибудь интересное?

— Не особенно, — отвечает Полина. В ее тоне звучит чуть заметное раздражение. Может быть, потому, что она распечатала следующее письмо и вытаскивает металлическую скобу, которой сшиты страницы, а это всегда нервирует.

Морис поднимается по лестнице. Обе женщины слышат, как закрывается дверь его кабинета. Полина успешно извлекла скрепку и теперь читает бурные объяснения автора, который в порыве чувств сшил страницы не по порядку. Она по-прежнему видит поверх текста лицо Мориса, словно Чеширского Кота, и думает о лицах — об их постоянном присутствии в мозгу. Лицо — образ такой же бесплотный, как интонации речи или походка. Лицо можно описать, но нельзя целиком передать словами.

У Мориса лицо треугольное. Лоб крупный, глаза широко расставленные, нос тонкий и острый. Плоские щеки сходятся к узкому подбородку. Волосы густые, каштановые, стоят шапкой. Слова дают представление о том, как Морис выглядит, и по ним можно составить фоторобот, но они не передают индивидуальности черт — того, благодаря чему каждый знающий Мориса может в любое мгновение вызвать в памяти его лицо, а Люк — узнать отца в толпе других людей и крикнуть: «Па!»