Но рыба не ловилась – вода большая. Представляете, какая досада. Первый раз в жизни выйти на речку с документами, позволяющими делать все, что душонка пожелает… и клева нет. Уже не до тайменей, хоть бы щучонка какая из голодающего Поволжья приплыла да на блесну позарилась – ни в какую. Ти-ши-на.

И ничего не поделаешь. Сматываю удочки в надежде, что спадет вода, пока я катер ремонтирую. Двинулся вдоль берега. И вдруг вижу – в кустах три молочные фляги. Самая браконьерская тара. Только слишком нагло стоят, почти не замаскированы, я даже подумал, что пустые. Но все-таки сбросил газ. Не оттого, что вспомнил про инспекторские права, чисто из любопытства. Столько бросал – и ни одной поклевки. Надо же удостовериться, что не я один такой неудачливый.

Открываю флягу, а она полная малосольной осетрины! Бывает, что и вошь кашляет, но не так же громко. И во второй фляге, и в третьей – то же самое.

Помните, в школе писали сочинение на свободную тему: «В жизни всегда есть место подвигу». Был у меня дружок, которого всегда на подвиги тянуло, правда после третьего стакана. Это я сейчас шучу, а тогда задумался. По инструкции надо было садиться в засаду, заряжать берданку и ждать, когда они придут. Но откуда знать, когда они придут, сколько их будет и кто они такие. Любители вроде меня частенько себя браконьерами называют – только какие мы браконьеры? А что касается настоящих, так я их вблизи реки и не видел. Выйдут, думаю, человек пять, что я им сделаю, один и без берданки. Они даже бить не станут, просто свяжут руки, чтобы под ногами не крутился, погрузят фляги и уедут. Но и сдаваться без боя неудобно. Характер не тот.

Сижу.

Потею.

Думаю.

На другом берегу стадо пасется. Пастух видел, как я по кустам шастал, но никаких признаков заинтересованности. Имей он с этими флягами порочную связь – обязательно бы постарался отвлечь. Выспрашивать у него тоже бесполезно. Если и знает – все равно утаит.

Сижу, размышляю, прикидываю, что лучше: если бы или кабы. А надеждочка все-таки зудится: авось заявятся, голубчики, и тогда уж… Страшновато, конечно, маленько, но любопытно.

Сижу, переживаю, жду. Но верхом на фляге долго не прождешь, жестковато все-таки. И комары излишне гостеприимны – изо всех сил стараются внимание оказать, гудят, скандалят между собой, каждый норовит без очереди с поцелуем подлететь.

Этак и до смерти зацелуют, пока браконьеров ждешь.

Кстати, не слышали, что комариные укусы очень полезны для работы памяти?

В каком-то журнале читал. Но, главное, сам проверил, и не единожды. В тот раз тоже: сеанс укусов еще не закончился, а я уже вспомнил про леспромхоз на другом берегу Ангары, вспомнил, что видел его на карте. Думать уже надоело, погрузил фляги в лодку – и туда. Сельпо, на мое счастье, стояло рядом с берегом.

Поднялся.

Объяснил.

Обрадовал.

Они мне даже грузчиков отрядили. Взвесили рыбу, составили акт – и привет, товарищи браконьеры. Правда, мужичок один из грузчиков очень уж обходительно со мной держался: в разговор втянул, спросил, давно ли я в рыбнадзоре, откуда приехал, кем раньше работал. Мне скрывать нечего, хотя сразу было ясно, что любопытство не пустое, я даже заподозрил, что фляги ему знакомы, может, и собственные. А коли не признается, так это его дело – пусть темнит, если не жалко с добром расставаться.

От фляг, между прочим, могли бы и на речке отказаться, если бы кто подъехал. И не докажешь.

В общем, я свое дело сделал: обнаружил, сдал государству и протокол составил. Спрятал документик в полиэтиленовый пакет, чтобы не промок случайно… и в путь.

До катера, я уже говорил, оказалось не пять километров, а два раза по пять и еще чуть-чуть. Но это не страшно. Я не рассыпался. Катер жалко. Стоит, сиротинушка, цепью к дереву прикованный, и скучает после чужого веселья. Тринадцать бутылок возле костровища насчитал. Вот если бы последнюю не распечатали, могли бы и сами подремонтироваться. Поломка-то так себе.

Могли бы отремонтировать, но могли бы и раскурочить. Не они, разумеется. После них на катере гости побывали. Видно, какая-то лодочка шла мимо да остановилась. Не поленились мужички засвидетельствовать почтение. И довольно-таки своеобразно. Навалили на носу катера две кучи, а потом этим самым дерьмом написали на лобовом стекле несколько теплых слов в адрес уважаемого рыбнадзора.

Чего скривились? Противно слушать?

А мне отмывать эту писанину не противно было? Но мне-то засохшее досталось, а писаки эти со свеженьким дело имели, пусть и своим, но запашистым. Мужественные ребята. И принципиальные, надо признаться. Доведись до шпаны, они бы стекла побили, солярку в воду выпустить могли, а эти – нет, к машине с уважением отнеслись и речку травить не стали.

Подкинули работенку. Но деваться некуда. Привел технику в порядок. Смыл со стекла оскорбления. На душе погано. Вода мутная. Рыба не клюет. Психанул я тогда, махнул рукой, как Юрий Гагарин, и сказал «поехали». Потом на свежем ветерке да на хорошей скорости отошел немного, повеселел и перед закатом облюбовал плесишко, закидушки поставил, чаю согрел – жить-то надо. Ерши, конечно, зверствовали, но пяток сижков вытащил да налимчиков на уху.

Вернулся на рассвете. Поспал чуток и – к начальству: отрапортовать, бумагу на браконьерскую осетрину предъявить. Похвастаться, в общем. Да запоздал, начальник куда-то умотал с утра пораньше.