Но Марыся может запретить мне видеться с вами. На ее месте я наверняка поступила бы так. Она имеет право сделать со мной, что захочет… Эти мысли не покидали меня ни на минуту до самого ее приезда. А перед этим была последняя ночь. Мы любили друг друга, и прикосновение твоих пальцев, как всегда, было для меня чем-то необыкновенным. Наша близость. Наши слова. Мы звали друг друга, хотя были совсем близко, рядом. Когда ты вошел в меня, я обняла руками твои бедра, как бы желая их удержать.

— Что с тобой, любимая? — спросил ты. — У тебя что-то болит?

Ты не понял жеста, потому что не имел понятия о моих действительных переживаниях. Может быть, я тоже совсем не знала тебя. Ведь последнее время мы почти не разговаривали. Мне казалось, что мы оба стали какие-то искусственные. А когда ты просишь меня подать соль или я говорю тебе, что вымыла ванну, наши голоса звучат театрально. Только один раз я спросила:

— А Михал знает, что возвращается его мама?

Ты удивленно посмотрел на меня.

— Для него это может быть большим потрясением, — добавила я.

На минуту наши взгляды встретились. Я увидела в твоих глазах беспокойство. Как в тот раз, когда ты не знал, как обращаться ко мне — на «ты» или на «вы».

— Я считал, что она поедет в Краков… через некоторое время…

Это прозвучало неубедительно и вызвало у меня еще большую тревогу. Я поняла, что ты и сам не знаешь, как выйти из ситуации, а Краков, видимо, придумал для меня.

— Анджей!

Ты повернул голову в мою сторону, словно ожидая удара.

— Я уеду. Привези ее сюда, пусть побудет с вами, потом как-нибудь все решится… Захочешь — придешь ко мне.

Ты подошел так близко, что я даже слегка отодвинулась. И обнял меня.

— Никуда не поедешь, — твердо произнес ты.

Я освободилась от объятий и посмотрела тебе прямо в глаза:

— Ну тогда как ты себе все это представляешь?

— Марыся — мать Михала, но я больше не люблю ее. Я сделаю для нее, что смогу.

— Ты искал ее…

Ты серьезно посмотрел на меня:

— А ты знала об этом?

Я молча кивнула.

— Я искал ее, но обманывать не стану. Это было бы непорядочно.

Кто может знать, что порядочно, а что нет, подумала я.

— Мы решим, каким образом поступить с Михалом, — продолжал ты. — Может быть, Марыся захочет его забрать, ведь она — его мать.

Я не отвечала, но эти слова испугали меня не меньше, чем предыдущие. Михал стал такой же важной частью меня, как и ты. Без Михала я не была бы человеком в полном смысле этого слова. Но мне нельзя было ставить условия. Я могла их только принимать.

Утром я ушла на работу. Ты взял выходной. Собирался вернуться из Кракова на следующий день, но когда я пришла с работы, то увидела внизу Михала. Он стоял возле арки, как на карауле.

— Ты что тут делаешь? — удивилась я.

— Папа просит, чтобы ты не поднималась наверх…

От этих слов у меня закружилась голова, и я вынуждена была прислониться к стене.

— Кристина, — спросил Михал, — ты что, больна?

— Нет-нет, — выдавила я из себя улыбку, — это так. Ничего…

— Ты постой тут, а я пойду к папе, — сказал он, — так папа велел…

Все было ясно: мне нужно уйти. Но я не могла. Стояла, словно прикованная. Я подумала: можно ли считать грехом то, что я сделала с собой или, скорее, с другими? Отец, а теперь вот она… Я знала твою жену только по фотографии. Красивое, спокойное лицо. Короткие темные волосы, темные глаза, смешливый носик. На тех фотографиях вы были вместе, обнимались и смеялись, глядя в объектив. Сначала, рассматривая те снимки, я испытывала обыкновенное любопытство, потом к нему прибавилась боль… Но я осознавала, что делаю, и где-то в глубине души ожидала такой конец.

Другого я не заслуживала. Я пришла в этот дом с улицы. Сначала присвоила себе ее одежду, а потом любовь сына и твое сердце. Это не могло остаться безнаказанным, за такую кражу надлежало заплатить. Я должна повернуться и уйти. В неизвестность. Что с того? Марысю это не должно касаться. Но я все стояла в этой арке, Анджей. Я все стояла…

И вдруг увидела тебя. Ты шел быстрым шагом через двор. Я хотела сделать безразличное выражение лица, даже пыталась выдавить из себя улыбку, но была не в состоянии. Я не владела своим лицом. И вообще собой. Во мне все распалось на отдельные частички. Казалось, что я уже никогда не смогу себя собрать. Ты подошел ко мне, но я не успела заглянуть тебе в лицо и увидеть в глазах знакомое выражение беспокойства.

Ты прижал меня к себе.

— Кристина, — услышала я твой голос, — успокойся. Я все тебе сейчас объясню, пойдем…

Мы отправились в кондитерскую на углу, куда я когда-то носила пончики, которые пекла твоя мама. Мы сели за столик, точнее, ты усадил меня за него. Я была не в состоянии выбрать место. Даже это решение казалось мне слишком трудным. Я видела перед собой только твое лицо. Ты смотрел мне в глаза.

— Кристина, — сказал ты, — нам немного сложнее стало жить, но мы вместе и должны быть вместе. Ты знаешь это не хуже моего…