Тон герцогини не допускал возражений, и скромный полицейский, сидевший перед одной из самых знатных дам Испании, не мог поставить ее слова под сомнение, как бы ему того ни хотелось. Он съежился, втянув бычью голову в массивные плечи, и, казалось, не решался встать. Донья Ана милосердно выдержала паузу, давая полицейскому время, чтобы переварить разочарование, и добавила уже гораздо более мягко:

– Будьте добры поставить в известность маркиза Фуенте Салида обо всем, что я только что сказала.

Гутиерес вздрогнул, словно пробудившись от сна, и не без усилия поднялся.

– Сеньор маркиз все равно завтра не пришел бы. Перед тем, как явиться сюда, я заходил к его кузену, у которого он останавливается, приезжая в Севилью, и мне сказали, что он уже уехал.

– Как?! – возмутилась герцогиня. – Выдвинул ложное обвинение и сбежал? Вот лучшее доказательство того, что он действовал лишь из личной неприязни и это просто злобный выпад.

– Я скорее склонен видеть в его поспешном отъезде желание сэкономить, – предположил комиссар, надеясь таким образом защитить важную персону. – Маркиз воспользовался случаем добраться до Мадрида с королевской свитой, и благодаря этому поездка ничего ему не будет стоить.

Морозини расхохотался.

– Быть может, он попросту пересмотрел свое суждение, – снисходительно заметил он. – Что до меня, все хорошо, что хорошо кончается, и я теперь смогу заняться собственным отъездом.

Он тоже поднялся, но донья Ана его удержала.

– Останьтесь еще на минутку! Господин комиссар, ваше расследование зашло в тупик, и у вас, не сомневаюсь, много дел. Не стану вас задерживать...

Гутиерес вышел, всем своим видом показывая, до чего ему не хочется упускать добычу.

– Мало похоже, что нам удалось его переубедить, – отметил Морозини.

– Какое это имеет значение? Единственное, что важно: он перестанет досаждать вам. Его обвинение – нелепость!

– Людям свойственно подозревать чужаков, в особенности иностранцев.

– Это свойственно скудоумным людям. Первое качество хорошего полицейского – умение распознать, с кем имеешь дело.

В соседнем монастыре зазвонил колокол. Альдо снова встал, и на этот раз его не удерживали. Когда он склонился к руке хозяйки, его взгляд заискрился.

– Я очень вам благодарен, госпожа герцогиня. Вы даже не можете представить себе, как благодарен!

Тот же огонек зажегся в темных зрачках доньи Аны.

– Не хотите ли вы сказать, дорогой князь, что мое свидетельство не было чистой правдой?

Морозини полной грудью вдохнул свежий воздух. Легкий ветерок с моря тихонько шевелил верхушки высоких пальм.

– Прохладно, а платье вашей милости (он сознательно употребил английское обращение к герцогиням, уж очень оно подходило донье Ане) из очень красивой ткани, но совсем легкое... А ваша милость пока не послала за шалью...

На этот раз расхохоталась она. Потом тоже встала и взяла Альдо за руку.

– Думаете, надо было?.. Да ведь мне никогда не бывает холодно! Но... мне хотелось бы знать, куда вдруг так заторопился Фуенте Салида? Он охотно прибедняется, хотя и не нищий, далеко не нищий. Так почему он поспешил пристроиться в королевскую свиту?

– Острый приступ «курсилерии»?

– Что-то не очень верится в это: у него есть возможность приблизиться ко двору, когда захочет. А может быть, он просто-напросто раскаивается в своих фантастических обвинениях?

– Возможно. Но если он испытывает угрызения совести, я об этом узнаю. Завтра утром я отправляюсь в Мадрид, и было бы очень странно, если бы я там не отыскал его. Не забудьте: мне нужны его знания. И это – единственная причина, по которой я не поколочу его.

– А то бы поколотили?

– Как бы, по-вашему, на подобные обстоятельства отреагировал испанец?

– Боюсь, очень бурно.

– Мы, венецианцы, столь же чувствительны, но вам я обещаю по возможности быть с ним любезным.

Морозини не стал говорить, что ему пришла в голову странная идея. А не был ли вором сам «дон Базилио»?

Они вышли в большой внутренний Двор, где их уже дожидался дворецкий, которому было поручено проводить гостя до экипажа.

Альдо поклонился:

– Я навсегда ваш раб, донья Ана. Отныне я знаю, как выглядит ангел-хранитель!

– Истине очень трудно проложить себе дорогу к свету. И наш долг помочь ей в этом... И потом, если быть до конца откровенной, я буду очень рада, если, лишившись портрета, избавлюсь наконец от визитов Сусаны. Мне... мне они совсем не нравятся!