И она сделала это нарочно. Я знал это.

Той ночью начался вой.

Ужасный звук разбудил меня. Оглушительный, душераздирающий вой.

Дрожа, я сел в постели. Мои барабанные перепонки вибрировали.

Что это был за шум?

Я встал и пошел посмотреть, что там творится. Мама бродила взад-вперед по коридору с Ханной на руках, поглаживая и укачивая ее. Но Ханна не переставала вопить. Ее рев напоминал вопли раненного зверя.

— Мам, что это с ней? — спросил я.

— Ничего, — ответила мама. — Нормальный детский плач. Иди спать.

Но где тут уснешь! Ханна ревела без умолку.

«Это не нормальный детский плач, — думал я. — Никто не сможет убедить меня, что этот ужасный рев и визг — нечто нормальное».

Ханна продолжала реветь, ночь за ночью. И каждая ночь была хуже предыдущей. Ее дикие вопли не давали покоя даже соседям. Чудовищные вопли! Стоило Ханне поднять рев, как все окрестные собаки задирали головы к небу и вторили ей своим воем.

Готов поклясться, что собственными глазами видел, как ее родинка чуть-чуть увеличилась.

Так прошло несколько месяцев. Ханна рано научилась ползать. Мама и папа решили, что она — большая умница. Но я-то знал правду.

У нее была цель. Она хотела стать единственным ребенком в семье.

Она хотела от меня избавиться.

Она не могла извести меня рёвом. Она не могла извести меня блёвом.

Но в рукавчике распашонки у Ханны были припрятаны и другие козыри.

Однажды утром, собираясь в школу, я обнаружил у себя в комнате жующую что-то Ханну. В ручонке она сжимала обрывок бумаги. При виде меня, она попыталась запихнуть его в рот. Но я успел его выхватить.

— О нет! — вскричал я. — Моя домашка по математике!

Или, вернее, то, что от нее осталось. В основном — мое имя и дата. Да и те обильно заляпанные слюной.

Ханна слопала мою домашнюю работу.

Она сглотнула и улыбнулась мне этой своей зловещей улыбочкой. «Ха-ха, — будто бы говорила ее усмешка. — Вот ты и попался».

— Мама! — позвал я. — Ханна сожрала мою домашку!

Мама стрелою влетела в комнату и подхватила Ханну на руки.

— Что она сделала? С ней все в порядке?

— Мама! Как же моя домашка?

Мама посмотрела на меня и нахмурилась, словно до нее только сейчас дошло, о чем я толкую.

— Николас, ты не выполнил домашнее задание, верно? А теперь пытаешься свалить вину на Ханну!

— Мама, я правду говорю! Отправьте Ханну на рентген. Сами увидите — у нее в пузе моя домашка!

Мама покачала головой:

— Николас, что с тобой последнее время творится?

В тот же день, когда училка спросила, где моя домашняя работа, я честно ответил, что ее слопала моя грудная сестренка.

Она оставила меня на дополнительные занятия.

Вот и говори после этого правду.

— Николас! Поди-ка сюда! Нам с тобой нужно поговорить! — проревел папа из окна второго этажа.

Я в это время как раз играл на заднем дворе.

Папу я нашел в родительской спальне. По-крайней мере, я решил, что это была их спальня. Скажем так, их спальня должна была там находиться. Только нынче это место на их спальню совершенно не походило.

Вообще-то, комната моих предков сверкает белизной. В самом прямом смысле этого слова. Белоснежный ковер, белоснежные стены, белоснежные шторы, белоснежное постельное белье. Мне не разрешается ни есть там, ни играть, ни вообще что-либо делать. Они страшно пекутся о белизне своих вещей.

Однако теперь комната не была белой. Она была всех цветов радуги. Повсюду были разбрызганы краски.

— Николас, — произнес папа. — У тебя большие неприятности. Огромные неприятности.

Маленькие баночки из-под краски из моего набора валялись по всему полу. Красные, синие, зеленые, желтые и черные краски забрызгали белоснежный ковер, белоснежные занавески, белоснежное постельное белье, белоснежные стены. И посреди все этого безобразия, вся забрызганная кроваво-красной краской, восседала Ханна и смеялась своим зловещим смехом.

— У тебя ровно минута, чтобы объяснить мне вот это вот все, — сказал папа. — Приступай.

— Я этого не делал, — сказал я. — Это сделала Ханна.

Папа язвительно рассмеялся.

— Ханна это сделала? Ханна взяла твой набор, самостоятельно отнесла его в нашу комнату, открыла баночки и расплескала повсюду краску?

— Да, — сказал я.

— Марш в свою комнату, Николас.

— Ну пап, я же не сделал ничего плохого!

— Ах, не сделал? Ступай в свою комнату и подумай там хорошенько, в чем ты не прав.