– Простите, Феликс Александрович, но цифры бывают только однозначными. Семизначными бывают числа. Так вот, число, выдаваемое на этой строчке дисплея, – он снова постучал пальцем по моей четверке, – есть, популярно говоря, наивероятнейшее количество читателей данного текста.

– Читателей текста… – заметил я с робкой мстительностью.

– Да-да, строгий стилист несомненно найдет это словосочетание отвратным, однако в данном случае «читатель текста» – это термин, означающий человека, который хотя бы один раз прочитал или прочтет в будущем данный текст. Так что эта четверка – не какой-то там мифический индекс вашей, Феликс Александрович, гениальности, а всего лишь наивероятнейшее количество читателей вашей рецензии, показатель НКЧТ или просто ЧТ…

– А что такое эн-ка? – спросил я, чтобы что-нибудь сказать: голова у меня шла кругом.

– НК – наивероятнейшее количество.

– Ага… – сказал я и замолчал было, но в голове моей тут на мгновение прояснело, и я вопросил с возмущением: – Так какое же отношение это ваше НКЧТ имеет к таланту, к способностям, вообще к качеству данного, как вы выражаетесь, текста?

– Я предупреждал вас, Феликс Александрович, что мера эта имеет лишь косвенное отношение…

– Да никакое даже не косвенное! – прервал я его, набирая обороты. – Количество читателей зависит прежде всего от тиражей!

– А тиражи?

– Ну, знаете, – сказал я, – уже мне-то вы не рассказывайте. Уж мы-то знаем, от чего, а главное – от кого зависят тиражи! Сколько угодно могу я вам назвать безобразной халтуры, которая вышла полумиллионными тиражами…

– Разумеется, разумеется, Феликс Александрович! Вы сейчас совсем как этот ваш забинтованный Козлухин – почему-то упорно и простодушно связываете величину НКЧТ с качеством текста прямой зависимостью.

– Это не я связываю, это вы сами связываете! Я-то как раз считаю, что никакой зависимости нет, ни прямой, ни косвенной!

– Ну как же нет, Феликс Александрович? Вот текст, – он двумя пальцами приподнял за уголок страничку злосчастной моей рецензии, – показатель НКЧТ, как видите, четыре. Есть возражения против такой оценки?

– Но позвольте… Естественно, если брать рецензию, да еще внутреннюю… Ну, редактор ее прочтет… может, автор, если ему покажут…

– Так. Значит, возражений нет.

Он вдруг ловко, как фокусник, извлек из моей папки старую школьную тетрадку в выцветшей, желто-пятнистой обложке и столь стремительно придвинул ее к лицу моему, что я отшатнулся.

– Что мы здесь видим? – спросил он.

Мы здесь видели щемяще-знакомую с детских лет картинку: бородатый витязь прощается с могучим долгогривым конем. А под картинкой стихи: «Как ныне сбирается Вещий Олег…»

– В чем дело? – спросил я с вызовом. – Между прочим, замечательные, превосходные стихи… Никакие уроки литературы их не убили…

– Безусловно, безусловно, – сказал он. – Но я вас не об этом спрашиваю. Если этот листок ввести сейчас в машину, то?..

Я интеллектуально заметался.

– Н-ну… – промямлил я, – много должно получиться, наверное… одних школьников сколько… Миллионов десять-двадцать?

– За миллиард, – жестко произнес он. – За миллиард, Феликс Александрович!

– Может, и за миллиард, – сказал я покорно. – Я же говорю – много…

– Итак, – произнес он, – тривиальная рецензия – НКЧТ равно четырем. «Замечательные, превосходные стихи» – НКЧТ превосходит миллиард. А вы говорите – никакой зависимости нет.

– Так ведь… – Я замахал руками и защелкал пальцами. – «Песня-то… о Вещем Олеге»… Она ведь напечатана! И сколько раз! Ее поют даже!

– Поют. – Он покивал. – И будут петь. И будут печатать снова и снова.

– Ну, вот! А рецензия моя…

– А рецензию вашу петь не будут. И печатать ее тоже не будут. Никогда. Потому и НКЧТ у нее всего четыре. На прошлые времена и на все будущие. Так она и сгинет никем не читанная.

Удивительное ощущение возникло у меня в этот момент. Он словно хотел что-то подсказать мне, навести на какую-то мысль. Он словно стучался в какую-то неведомую мне дверцу моего сознания: «Открой! Впусти!» Но все произнесенные нами слова и высказанные мысли были сами по себе банальны до бесцветности, и никакого отклика во мне они не находили. Словно кто-то пуховой подушкой бил в стальную дверь намертво запертого сейфа.

– Ну и правильно… – сказал я нерешительно. – И господь с ней. Тоже мне – художественная ценность…

Он помолчал, разминая пальцами кожу над бровями.

– Я пошутил, Феликс Александрович, – сказал вдруг он почти виновато. – Конечно же, вы совершенно правы.

Он снова замолк. Молчал и я, пытаясь понять, в чем же именно я оказался прав, да еще – совершенно прав. И еще, в чем была соль шутки. И когда молчание стало неловким и даже неприличным, я произнес:

– Ну, что же… я пойду, пожалуй?