У нее задрожали губы. Чтобы остановить у похищенной новый приступ жалости к самой себе, я быстро сказал:

– Пожалуйста, по-порядку, Никася! Расскажите, с чего все началось?

Никася судорожно вздохнула, справилась со спазмом в горле и начала рассказывать:

– Я была в гостях у своей подруги Севары. Это дочь папиного партнера Анвара Сулейманова. У них вилла в Версале. Как-то, случайно, я услышала разговор Анвара с одним человеком. Потом от Севары я узнала, что это был какой-то генерал из Москвы. Они обсуждали одну сделку и смеялись над моим отцом. Что, мол, если бы этот лох знал о таком контракте, то утопился бы в параше со злости. И еще много чего говорили про него…

У девушки перехватило дыхание. Она помолчала, потом с трудом продолжила:

– Меня это задело. Хорош друг! Я нашла этот контракт и чудненько скопировала все листы. Вернулась к себе в Кельн и послала копии в Москву главному папиному охраннику. Этому козлу! – Никася снова ткнула пальцем в сторону Тарантула.

– И что было дальше?

– Дальше было еще смешнее! – усмехнулась девушка. – Я позвонила Тарантулу. Этот подонок пообещал, что немедленно займется этим делом и предупредил, чтобы я никому ничего не говорила. Даже отцу. Он, мол, сам ему доложит, когда все проверит.

– А как вы оказались пленницей злодея? – задал я следующий вопрос.

Никася скривилась.

– Самым глупым образом! Мне позвонил мой знакомый. Пригласил к себе, а там меня уже ждали албанские бандюги.

– Этим знакомым был Хичкок? – уточнил я.

Девушка кивнула.

– Как они объяснили вам свои действия?

– Сказали, что в моих интересах погостить здесь. Недолго. Всего пару-тройку дней. Потом-то я поняла, в чем дело, когда Хичкок заставил меня позвонить Анвару и потребовать деньги в обмен на документы.

Никася привычным движением накрутила на палец длинную прядь грязных волос, глянула на нее и вздохнула.

– У Хичкока было еще ничего. Он разрешил мне ходить почти по всему дому. Пользоваться ванной, кухней. Правда в сопровождении вон той толстой дамы, которая сейчас валяется на полу.

– Вы не пытались сопротивляться, бежать?

Бывшая узница снисходительно улыбнулась.

– Меня ни на минуту не оставляли одну. А бороться с бывшей метательницей ядра…

Она пожала плечами. Я оставил девушку в покое и повернулся к Тарантулу.

– Как же вы допустили, чтобы ваш хозяин забеспокоился о дочери? Не могли для него придумать, что-нибудь убедительное?

Дохляк процедил:

– Это Пастернак поднял шум. Он обнаружил, что Никася исчезла, сообщил Габору и нанял сыщика. Поэтому дело начало выходить из-под моего контроля.

Я снова обратился к Никасе:

– Как вы оказались в Париже?

– Три дня назад один албанец из моей охраны заметил какого-то типа, который шатался вокруг дома. Вечером Хичкок сделал мне укол. Очнулась я уже на нашей посудине. Здесь меня заперли в каморке в трюме. Просто ч'yдно! Превратили «Бонапарт» в рабовладельческий корабль! Ни помыться, ни покурить, ни поесть толком…

Никася посмотрела на меня и, с надеждой, спросила:

– Кстати, у вас есть сигареты?

Я повернулся к рабовладельцу.

– Тарантул, вы курите?

Тот отрицательно мотнул головой.

– Нет уж, увольте. Не с моим здоровьем.

– А эта дама, с богатым спортивно-уголовным прошлым?

– Она дымила как бронепоезд.

По моему предыдущему опыту выходило, что албанка будет находиться без сознания еще примерно полчаса, поэтому я спокойно поискал у нее в карманах сигареты. И не напрасно. Протянув Никасе начатую пачку «Голуаз» и зажигалку, я продолжил разговор:

– Значит, заполучив в свои руки такие любопытные документы, вы, Тарантул, решили подзаработать шантажом Сулеймана? А для страховки прикрыться дочерью своего хозяина? Что, закружилась голова от астрономических сумм?

Тарантул огрызнулся в ответ:

– Не ваше дело, Баринов! Очень жаль, что вас еще в Москве не пристрелили!

– Ах, какая афера не состоялась! – воскликнул я с притворным сожалением. – Послушайте, жалкий шантажист, вам, действительно, для счастья не хватает швейцарского будильника за тридцать тысяч долларов, как у Сулеймана?

– А что? Если вам хватает денег, значит, вам не хватает воображения! – ответил Тарантул, злобно сверля меня маленькими глазками.

В нашу беседу вмешалась Никася. Она затушила окурок и вдруг, вскочив с места, с беспокойством спросила:

– А где моя левретка, где Дурочка?

Видя мое недоумение, она повторила:

– Моя левретка, собачка такая маленькая.

– На камбузе она, – буркнул Тарантул. – Набила брюхо и спит, наверное.

Бывшая пленница двинулась было к выходу, но я ее остановил: