— Никита, ты не спишь? — позвал я.

— Нет.

— Слушай, что я придумал.

— Что?

— Давайте пошлем Сталину подарок, — сказал я сдержанно и почти со страхом покосился на товарища.

Слова произвели на Никиту ошеломляющее впечатление. Он медленно приподнялся и сел, непонимающе уставившись на меня. Глаза его блеснули горячо и, казалось, с испугом:

— Какой подарок?

— Это уж решим. Сталин родился в декабре месяце, вот ко дню рождения и пошлем. Письмо напишем: как учимся, как живем, что делаем…

— Постой, ты это серьезно? — недоверчиво и строго спросил Никита, уже встав на колени и положив руку мне на грудь.

Потом сел, запустил руку в сено, захватил в горсть.

— А осилим мы это?

— Осилим, — заверил я. — Павла Степановича попросим шефство взять над нами.

Никита опрокинулся на спину, несколько минут лежал молча, потом решил:

— Отложим это дело. Надо посовещаться с Сергеем Петровичем.

С веселым любопытством к нам заглянула луна; одного края у нее не было, будто его сточило ветром, и она казалась тонкой и острой, как лезвие бритвы. Вокруг нее, как светлые мотыльки вокруг зажженной лампы, роились мелкие и крупные звезды. Почему-то подумалось о Москве, вспомнилась Серафима Владимировна Казанцева, ее лицо, смех, голос…

— А Санька сейчас по Москве разгуливает, — с завистью вздохнул я, вызывая Никиту на разговор.

Он, опершись на локоть, склонился над моим лицом:

— Ты Лене будешь писать?

— А что?

— Ты ее любишь?

Только Никита умел застигнуть человека врасплох своим вопросом. Я не знал, что ответить.

Лена считались красивее и лучше всех девочек в школе. Она была прямая и справедливая, хорошо училась. С ней можно было обо всем поговорить и поспорить. Она не строила из себя кисейную барышню, не слишком форсила, могла постоять за себя и с любым парнем решалась вступить в рукопашную. Этим она и завоевала любовь в нашем классе, этим она больше всего мне и нравилась. Других чувств у меня к Лене не было, хотя мне льстило, что из всех ребят она выделяет именно меня. Но, подумав об этом, я сейчас же осудил себя за мелкое тщеславие.

— Я бы на твоем месте не связывался с ней, — посоветовал мне Никита.

— Почему?

— Только сейчас ты говорил о том, что нам не надо расставаться. А если так дальше пойдет, то вы с Санькой поссоритесь навсегда.

— Вот дружба и потребовала от меня первой жертвы, — засмеялся я, мысленно соглашаясь с Никитой.

— Как хочешь расценивай.

Никита говорил серьезно; в такие минуты он казался старше нас на несколько лет.

— Я и сам себя спрашиваю, как быть, — сознался я.

Никита перебирал в губах сухую травинку, слышно было, как он перекусывал ее зубами. Помолчав, я сказал:

— Я напишу ей письмо и все объясню.

— Можно и так…

Захлопав крыльями, заголосил петух; подождав немного, прислушавшись к тишине, он закричал еще раз, уже чище, голосистее; ему откликнулись петухи с соседних дворов.

— Когда же спать будем? — спросил Никита.

— Спать не придется, сейчас на рыбалку пойдем…

Мы встали и, расширив дыру в крыше, просунули в нее головы. Из-за Волги медленно и торжественно поднимался рассвет, расплывался все шире и шире, отбрасывая тьму и мутным светом обнимая берега, избы села…

Сады казались сиреневыми от росы и легкого тумана, над ними курился пар.

Мать доила корову за стеной, струи молока звонко ударялись в стенки подойника. С крыльца поспешно сбежала Тонька в пестром ситцевом платьице, в платочке и босиком, скрылась в воротах сарая, и вскоре мы услышали ее голосок:

— Вставайте! Уже рассвело! — Она карабкалась на сеновал. — Эй, ребята!

— Не кричи, мы уже проснулись.

Сестренка взглянула на нас плутоватыми глазами и протянула:

— Вы и не спали совсем, я вижу…

Тонька вынесла крынку молока. Пока мы пили, она, присев на ступеньку крыльца и закусив губу, поспешно натягивала на босые ноги полусапожки, не выпуская нас из виду: боялась, как бы мы не ушли без нее.

— Куда это ты торопишься? — поинтересовался я, просматривая удочки, укладывая в ведерко банку с червями, засовывая за пазуху книжку.

— На Волгу, удить, — ответила простодушно она.

— А дома кто останется? Мамка уйдет на огород… Ни о какой Волге и не думай!

Тонька на мгновение застыла.

— Что ты! Разве можно мне не идти? — спросила она и подтвердила: — Я пойду.

И начался с детства знакомый «маневр»: мы сделаем несколько шагов по тропинке — и она столько же; мы остановимся — и она встанет и следит за нами, настороженная, готовая при первом же угрожающем ей движении рвануться с места и убежать.

Когда мне надоела эта «игра», я рассердился не на шутку и пригрозил ей. Тонька вдруг обиделась, внезапно села на росистую траву и горько заплакала.

— Ты только и знаешь, что грозишь мне!.. Нет того, чтобы приголубить сестру!.. Я постоянно одна и одна, ждала тебя!.. Я вот мамке скажу, как ты надо мной измываешься! Комсомолец, небось!.. Как только тебя приняли, такого изверга!