– Откуда будем? – спросил Серегин.

– Сами – из Краснодара, - сказала женщина. – Скитаемся уж три года. Вот… сказали, что тут хозяйство крепкое, община, приютят, мол…

– И?.. – продолжил Серегин.

– Не приютились, как видишь, - ответил мужчина понуро.

– А чего так?

– А как без пьянки? – вступила женщина, вороша поленья подпаленной ивовой ветвью. – Ну, взяли дворниками, с жильем подсобили… Месяц продержались на полном сушняке… Потом – скука пошла… В общем, не оправдали доверия. – Она шмыгнула простуженным носом.

– И чего? Шанса на исправление не дали? – спросил Серегин.

– Там у них местный поп, злыдень, - объяснил мужчина. – Он как бы и отдел кадров. Сказал: коли в рай хотели, а от ада не отреклись, вон за ворота. Может, - легкомысленно пожал плечами, - и прав он…

– А!
– судьбу не обманешь, - махнула рукой в ночную темень мужиковатая женщина. – Но коли в поле придется помирать, так ветра отпоют…

– А что у них тут за общество такое? – поинтересовался Серегин, ближе подсаживаясь к огню. – Секта, что ли? Я хоть и проезжий человек, но – интересно…

– Общество, надо сказать, крепкое, - обстоятельным тоном поведал бомж. – Даже, я бы сказал, очень положительное общество…

И пока Серегин, мельком оглядываясь в ночное пространство в ожидании появления в нем огоньков погони, сидел у костра, довелось услышать ему немало важного и нужного о хозяевах той земли, на которой сейчас скрывался. И о главе общины Кирьяне поведали ему бомжи, как о полубоге, правящим здесь, и о Святом Отце Федоре, кардинале местного короля, и о дагестанской орде, обосновавшейся неподалеку.

Пустела бутыль с белесой жидкостью, глаголили беспечные пьяные языки, и лилась в его сознание информация, тут же выстраивающаяся в разнообразные версии…

– Так вот, вызвал он нас на приговор, так сказать, - вещал бродяга обиженным голосом. – И вижу: сомневается, вижу поблажка нам выйти способна… В церкви мы были, ага. После службы. А тут, откуда ни возьмись, пацаненок входит, от горшка вершок. Но серьезный такой, деловой, как сто китайцев… И одет по-поповски, в черное все… И словно не Федор - всемогущий хозяин тут, а он, ребятенок. Меня аж в дрожь кинуло, когда его увидел, сам не знаю, почему… Посмотрел на нас глазами темными, жуткими, словно тысячу лет уже жил, хотя глаза-то серые, да? – Обернулся на подругу, кивнувшую сумрачно. – Ну, вот. И говорит: нечего им тут делать, да и на земле ими все отхожено, если чем помочь – так соборовать их… Повернулся и – вышел. Тут Его Преподобие словно бы сник, как раб покорный, скулами отяжелел, и рек, значит: все, дескать, идите с Богом… Что ж, пошли. И тут мы, вот.

– Что за мальчик такой? – спросил Серегин, испытывая внезапную сухость в горле.

– Мельком-то я его раньше видела, - сказала женщина. – Вроде, малец, как малец. – Но в храме другой он был, состоявшийся…

– Как? – удивленно спросил Серегин.

– Ну, даже не знаю, взрослый, умудренный словно, что ли… - Она повела бровями, подыскивая иное определение, однако в нетрезвости своей такового не нашла и замолчала, понурясь.

«Состоявшийся» … - Эхом отдалось в сознании Серегина.

– Ну, вот, - нарушил тишину бородатый мужчина. – Баба там одна есть, ее это сынок, так слышал. Из Москвы прибыла. Красивая, тут… не отнять. Аней зовут. Добрая девка, хорошая. Я когда у Его Преподобия двор убирал, пирогом меня угостила. Глаза такие… словно смеются…

У Серегина больно кольнуло сердце.

– И что? – спросил невольно дрогнувшим голосом. – В любовницах она у него?

– Да ты что! – хрипло и неприязненно откликнулась женщина. – Его Преподобие… хоть и выгнал нас, но – поделом, слова о нем низкого никогда не скажу… Как сродственница она ему, с женой его не расстается, а жена – художница, картины рисует – залюбуешься! Но – суровая баба, сущий прокурор, отец Федор куда душевнее … Но любит ее – страсть! Я это сразу поняла: мы и церковный двор обихаживали, и вокруг ихнего дома дорожки мели каждый день, можно сказать… Все видела!

Вскоре, преклонившись друг к другу головами у затухающего костра, бродячие люди заснули. Опустевшая бутыль валялась под их истоптанными башмаками.

– Храни вас Бог! – пожелал им Серегин, шагая в нарождающийся рассвет.

Теперь, благодаря, вероятно, Высшим силам, недремлюще надзирающим за ним, он узнал многое, и путь его прояснился. И видел он рытвины почвы под ногами, и колдобины, и знал, что находится в этой жизни не напрасно, и все еще впереди.

Он сумел поспать в какой-то ложбинке пару часов, хотя травяные мошки объявили ему безжалостный джихад, а после нашел ручей, где сполоснул воспаленное, зудящее от укусов насекомых лицо и прополоскал стянутый сухостью рот.