– Теперь, должно быть, уже близко!.. – старался он ее ободрить. – Теперь уже скоро! Мы его сейчас догоним!

В течение последнего получаса пути в ее глазах появилось совершенно новое выражение. Оно светилось в них теперь особенно заметно, – это был взор, полный невыразимой надежды, нежности и еще чего-то. Но это нечто вовсе не было страхом. Нет, тут был ласковый отсвет великой любви и понимания. Она сознавала, что он подходил к своей цели и что теперь должна была неизбежно произойти одна из двух возможностей. И если Филиппу понадобится новая доза мужества, если он вдруг начнет ослабевать, то именно она, и только одна она, и придаст ему этого мужества.

Отправились дальше. Шли-шли и вдруг неожиданно наткнулись на хижину. Увидели ее всего только за сто шагов. Но теперь уже избушка не казалась покинутой. Из ее трубы поднималась струйка дыма и, вертясь спиралью, расплывалась в воздухе. Других признаков жизни, правда, не было.

Добрые полминуты Филипп пристально смотрел на нее издали. Здесь были его последние надежда и прибежище. Жизнь или смерть – все то, что судьба приберегла для него и для этой девушки, – находились в этой хижине. Он осторожно отвел Селию в сторону и поставил ее так, чтобы она оставалась незамеченной, а сам сбросил с себя полушубок и лыжи и передал ей свои бумаги и часы. Это было приготовлением мужчины к неожиданностям. Это можно было прочесть по его лицу, разглядеть по напряжению его мускулов, и когда, наконец, он снова обернулся к своей спутнице, то на ней не было лица. Она была бледнее снега.

– Как раз вовремя поспели!.. – скорее вздохнул он, чем проговорил. – Я отправлюсь туда, а ты… ты побудь здесь пока. Одна. Я скоро вернусь.

Она поняла. Но руки ее все еще продолжали судорожно его удерживать. Ей хотелось удержать его или пойти вместе с ним. И, однако, она повиновалась. Осталась на месте с разрывавшимся на части сердцем и только последовала за ним глазами. Ей хотелось закричать ему, позвать его по имени, но она только глубоко вздохнула и шепотом произнесла его имя.

Ибо она знала, что в этой хижине должно было что-то произойти.

Филипп направился к избушке, обошел вокруг нее и только тогда уже подошел к ее двери. В нем было сильнейшее желание скорее покончить с решением загадки. К тому же он испытывал волнение и оттого, что тот, кто оставил за собой этот странный след, мог, несмотря ни на что, все-таки оказаться другом. Но как узнать, так ли это? Во всяком случае, он решил не рисковать. Секунда обманутого доверия – и все может окончиться неудачно. Выслушивать объяснения и громкие разговоры можно только с винтовкой в руках.

– А пока еще у меня нет ничего, кроме этого пугача… – начал он, да так и не закончил.

Окончание этой фразы разрешилось самым неожиданным образом. У самой двери избушки он увидел прислоненными к куче бревен длинные лыжи и пачку эскимосских стрел. Его охватило безграничное разочарование. Значит, тот след, по которому они шли, проложил какой-то великан-эскимос, а не белый, и их гонка со временем привела их прямо в штаб-квартиру их врагов. Иначе он не мог объяснить себе наличия здесь стрел. Все взлелеянные им надежды, таким образом, должны были рухнуть. Но вдруг, в какое-то мгновение, он затаил дыхание и затем стал внюхиваться в воздух, как собака, почуявшая что-то в долетевшем до нее ветерке. Дверь в избушке была приотворена, и сквозь нее до него вдруг донесся смешанный запах кофе и табака. У эскимоса мог быть табак или даже чай. Но кофе – никогда.

Несколько секунд он простоял, принюхиваясь к этому запаху и закрыв глаза, чтобы немного отвыкнуть от внешнего света и не оказаться слепым в темноте. Потом смело перешагнул через порог.

Избушка оказалась очень небольших размеров – в ней, как говорится, даже негде было повернуться. В дальнем углу стояла печь, из которой и выходил через трубу замеченный Филиппом дым. Ослепленный ярко освещенным снегом, Филипп в первую минуту все-таки не разглядел ничего, кроме общих туманных очертаний. Только через две или три секунды он разобрал, что над печкой стоял нагнувшись какой-то человек. Заслышав шаги Филиппа, обитатель хижины медленно выпрямился и снял с плиты кофейник. Одного только взгляда на его широкую спину было достаточно, чтобы определить, что это был не эскимос. Еще секунда, и незнакомец, увидев Филиппа, замер, окаменев от удивления, на месте. Филипп тотчас же навел на него пугач Селии.

– Руки вверх!.. – крикнул он незнакомцу.

Если бы здесь был в эту минуту фотограф и снял эту сцену, то на ней были бы увековечены напряженное изумление с одной стороны и выжидательная настороженность – с другой. На таком расстоянии оружие Филиппа все-таки могло оказать свое действие, и он ожидал, что таинственный незнакомец обязательно поднимет руки вверх в тот самый момент, как только оправится от первоначального изумления, очевидно, вызванного его командой. Но случилось то, чего он менее всего ожидал: незнакомец плеснул в него из кофейника кипящим кофе. Филипп вовремя увернулся от него, отскочил назад и выпалил из револьвера.

И прежде чем он успел откинуть назад собачку, чтобы выстрелить второй раз, незнакомец уже налетел на него, как тигр. Он зарычал по-звериному, вцепился в Филиппа обеими руками, и оба они забарахтались и повалились на пол. Филипп был хорошим боксером: он откинулся назад и, стоя на коленях, изо всех сил ударил его кулаком по лицу. После этого он вскочил на ноги и, чтобы не дать своему противнику прийти в себя и тоже подняться с пола, размахнулся изо всех сил и нанес ему вторичный удар с такой силой, что чуть вовсе не свернул ему челюсть. Затем они сцепились снова, опять упали оба на пол и забарахтались так, точно старались утопить один другого в болоте.