Писать Артему разрешали, но насчет гонорара он смело мог надеяться, что получать его не будет. К газете пристроилась шайка жуликов, которая вообще избегала кому бы то ни было платить гонорар, особенно когда это не грозило ей скандалом. Этим прохвостам Артем не был опасен, так как они знали его беспаспортное существование. Рубля два — нищенскую подачку — получил Артем за свой труд в газете.

В довершение всех бед, пережитых в Харбине, как следствие голода и лишений, Артем заболел брюшным тифом.

Это была наибольшая из неудач, постигших Артема после побега из ссылки. Лечиться дома, в своей каморке, было не на что, а в больницу лечь нельзя. Нет паспорта, и без денег болеть совсем плохо. Не было в Харбине докторов, которые бы лечили бесплатно, не было аптеки, где бы можно было без денег получить лекарство.

Пришел какой-то врач, осмотрел больного и решительно заявил:

— Либо ложитесь немедленно в больницу, либо я сейчас же сообщу властям, что в таком-то доме находится больной брюшным тифом.

Это была бы для Артема катастрофа, но беда не грянула. Не успел доктор осуществить свою угрозу, из далеких краев пришла от друзей телеграмма, а вслед за нею и сто рублей. Доктор больше не угрожал, а лечил на совесть. Ему помог своим могучим организмом сам Артем, в болезни произошел перелом, дело пошло на выздоровление. Едва упала температура, как Артем перестал возиться с диетой. А когда почувствовал, что никакая пища ему не вредит, решил с первым же поездом убираться из Харбина. Опасность была в том, что изнуренного после болезни, скверно выглядевшего Артема могли задержать как подозрительного по чуме.

Харбин славился тем, что здесь никогда не переводились заболевания холерой и чумой.

В одном из писем в Харьков Артем коротко рассказал о мерах, которые принимались в Харбине для подавления чумной эпидемии.

«Чума тарабаганная: этим летом сурки больны чумой. От них заболели охотники-бедняки, которые ели тарабаганье мясо. Болеют китайцы и санитары. Меры принимаются решительные. Заболеет один — всех не выпускают. Бегут — стреляют, а как не бежать, когда держат в заперти 10 дней, а есть никогда не дают? Были случаи голодной смерти. Грозят, что если в Фугдя-Дони (китайская часть Харбина) убежит хоть один китаец, весь город оцепят войска и никого не впустят и не выпустят. Вот будет история!»

Артем жил ведь в китайской части Харбина. Ему и уезжать было опасно, могли высадить из поезда как чумного больного, такой у него неважный был вид после болезни. Рановато он счел себя здоровым.

Взвесив все обстоятельства, Артем рискнул покинуть Харбин. До границы недалеко — всего лишь восемь часов езды.

Поезд уносит Артема на юг. В вагоне он один русский среди китайцев. Вот и граница. Места здесь патриархальные: никто не спросил у беглеца паспорта, а минута ведь была решающей. Здесь кончалась власть царского правительства, дальше — территория, подвластная японскому императору. И граница уже позади.

Поезд мчался по чужой земле. Артем, сидя на скамье вагона четвертого класса, мысленно переживал все события своей недолгой, но бурной жизни. Ведь ему и сейчас, на исходе. 1910 года, исполнилось всего лишь 27 лет, а сколько всего осталось позади?..

Артем очнулся от своих дум: напротив сидели японские солдаты и с явным любопытством поглядывали в его сторону. Видимо, в забытьи Артем что-то говорил вслух — нехороший это признак. Подпольщики не имеют права ни наяву, ни во сне распускать язык. Сдают, что ли, нервы?

Один из японских солдат, маленький, в больших очках, волосы, аккуратно подстриженные бобриком, редкие желтые зубы, приветливо улыбаясь Артему, спросил, коверкая русские слова:

— Твоя русский солдат, убежал от боже царя храни батюшка?

Артем громко рассмеялся. Раз спрашивают, не солдат ли он беглый, значит ничего спросонок не наговорил. Отрицательно качая головой, Артем ответил:

— Нет, моя не солдат, моя рабочий — едет искать хорошую работу…

Солдаты недоверчиво слушают Артема. Русских дезертиров они видели много, а русских рабочих впервые. Но ледок первых слов быстро тает, и завязывается непринужденная беседа о том, как и где живет простой народ. Разговаривать с самыми разными людьми на земле — на это Артем мастер. Надолго запомнили японские солдаты свою встречу в вагоне поезда Харбин — Дайрен с крепко скроенным, широколицым русским рабочим, который знал про все на свете.

В Дайрене Артем задерживаться не предполагал. Каковы были его дальнейшие планы, отличались ли они какой-либо определенностью или нет? Об этом легко судить по отрывку письма из Дайрена. (Письмо это написано 15 ноября 1910 года, адресат — Е. Ф. Мечникова.)

«Сейчас я в Дайрене (Дальний). Жду парохода в Нагасаки (Япония). Пароход завтра. Как буду выбираться отсюда, не знаю. Думаю в Нагасаки поступить на какой-либо пароход кочегаром или чем придется и поеду куда придется: в Америку, в Австралию или в Европу. Я чувствую себя здоровым… Погода отвратительная. Идет снег и сразу тает. У меня калош нет, так и выходить неохота… Вот пока все, что могу сказать о себе… Ваш Федя».