– Наверное, привезут новую группу, – пожала плечами она.

– Привет, ребятишки, – взревел Натан, протискиваясь между Леони и Шендл. – Самый красивый девушка, – объявил он на ломаном французском и ухватил Леони за талию.

– А ты – тупой павиан. Весь в шерсти с головы до пят. А еще павианы воняют хуже свиней. – Леони взяла свою тарелку и ретировалась.

– Что она сказала? – подтолкнул он Шендл. – Я ей понравился?

– Что ты знаешь о новой группе арестантов? – перебил его Францек.

– Не надо так волноваться, – ухмыльнулся Натан. – Лучше думай о хорошеньких девушках. Ишув все уладит. Твоя задача – готовиться к жизни в Палестине, окрепнуть и выучить иврит. Кстати, вам крупно повезло. Я ведь не только лучший учитель физкультуры во всей Палестине, я еще и лучший учитель иврита. Спорим, что на ваших нудных занятиях вы самых нужных слов не проходили? Знаете, как на иврите будет «член»? А «буфера»? Один урок со мной – и не надо никаких журналов.

Вокруг Натана собралась толпа мужчин и мальчишек, а Шендл, собрав грязные тарелки, вернулась на кухню. Там возле раковины околачивалась Леони.

– Все они павианы, – сказала она, когда Шендл потянулась за фартуком.

– Если бы он только понял, что ты ему ответила...

– То решил бы, что это очень мило, – усмехнулась Леони. – Верь мне, такие никого не слышат, кроме себя. Все здешние мужчины надутые, как павианы, и гордятся этим.

Шендл кивнула:

– Это еще раз доказывает, что они отличаются от...

– От евреев? – спросила Леони, яростно отскребая вековую грязь со дна кастрюли. Французы считали еврейских мужчин женоподобными и слабыми, но при этом ненасытными в сексуальном плане. Немцы были уверены, что евреи – финансовые гении с тайниками, полными золота, но в то же время слишком скаредные, чтобы купить себе приличную одежду. Хилые и дикие, шикарные и ограниченные. И грязные. Неизменно грязные.

На кухню ворвался Францек:

– Они заколачивают окна в бараке!

Шендл и Леони выбежали следом за ним на улицу, где Натан тут же подхватил обеих под локотки.

– Давайте чуток прогуляемся и поглядим, что происходит, идет? А ты, старина, – обратился он к Францеку, – не суетись. Бывает, думаешь: что за напасть? А это, оказывается, подарок судьбы.

– Терпеть не могу, когда загадками говорят, – пробурчал Францек.

– Ты, наверное, венгр. Как мой дедушка. Его тоже хлебом не корми, дай поволноваться.

К тому времени, когда они добрались до барака G в северной части лагеря, рабочие заканчивали прибивать к окнам двойную металлическую сетку, а в дверь уже врезали новый замок. Чуть поодаль стояли британские солдаты. Обитатели Атлита выкрикивали в их адрес оскорбления, в том числе смачные ругательства на иврите, явно позаимствованные у Натана.

– Это добром не кончится, – с тревогой сказала Шендл.

Натан пожал плечами:

– Ничего, пускай пар выпустят.

Младшие начали скандировать: «На-цис-ты! На-цис-ты!» – и швырять в англичан камнями. Кому-то попали в голову, и солдаты тотчас направили винтовки на толпу.

Натан перестал улыбаться и, рванувшись вперед, встал между солдатами и арестантами.

– Хватит! – закричал он. – Все послушали меня. Нам пора на вечерние занятия. Будет забег. Победитель получит блок американской жвачки.

Однако подкупить их оказалось нелегко. Натану пришлось изрядно покричать и пустить в ход не одцу пару крепких словечек, чтобы заставить толпу разойтись. В конце концов, собравшиеся все-таки пошли за ним, но урок превратился в жаркие споры о политике и закончился потасовкой.

В тот вечер на кухне Тирца упорно отворачивалась от Шендл. Стена молчания между ними становилась с каждой минутой все массивнее. Перед уходом снимая фартук, Шендл уже не находила себе места от гнева и обиды. Что она сделала не так? Тирца перестала ей доверять после той непонятной сцены с Брайсом? Или Натан чего-то наговорил?

Но только она собралась выйти за дверь, как Тирца остановила ее:

– Подожди минутку, пожалуйста.

Шендл не могла припомнить, чтобы когда-нибудь слышала от нее «пожалуйста». Тирца жестом пригласила ее присесть рядом на ступеньки. Зажгла сигарету и предложила Шендл, но та покачала головой.

– Как хочешь. – Тирца закурила.

Шендл ждала, сердясь и одновременно изнемогая от любопытства. Она глядела через колючую проволоку на сжатое поле, тускло-золотое в косых лучах заката. Небо было все в фиолетовых полосах и низких оранжевых облаках – точь-в-точь как на раскрашенной открытке с надписью вроде «Осенние красоты Палестины».

Наконец Тирца встала, раздавила окурок и связала:

– Идем со мной.

Она повела Шендл к бывшему складу, превращенному в спальни для сотрудников. Отперев дверь, Тирца потянула за цепочку, и под потолком зажглась лампочка. Помещение напоминало раздувшуюся кладовку, оснащенную раскладушкой, табуретом и столиком. Стены и пол в каморке были выкрашены в синевато-серый цвет.