Шрифт:
— Почему долг старосте не уплатил?
— Уплочено. Все сполна отдали.
— Сколько?
— Сорок пудов.
— Подпиши на бумаге: «Уплатил сорок пудов».
Не ожидая подвоха, смело ставлю подпись. Урядник достает из кармана другую бумажку.
— А эта подпись внизу твоя?
Чувствую, как начинают дрожать ноги.
— Грамоте знаешь? Прочти, пожалуйста.
Читаю вслух:
— «Мы, нижеподписавшиеся, крестьяне деревни Кочеты, Семен Потапыч Бородулин, с одной стороны, и Матвей Алексеевич Соломин, с другой стороны, заключили настоящее условие в том, что первый одалживает второму лошадь для вспашки вешны, паров и бороньбы, а второй обязуется осенью уплатить первому восемьдесят пудов ячменя, каковой должен быть сухим, чисто провеянным и отсортированным. Кроме того, Матвей Соломин обязуется помогать С. П. Бородулину, когда потребуется в хозяйстве, на сенокосе и уборке хлеба. В случае нарушения сего договора одной из сторон дело передается в волостной суд для взыскания, а также возмещения всех проторей и убытков, вызванных тяжбой. К сему подписуемся».
Тут стоят каракули Семена Потапыча и моя подпись. Внизу — печать волостного правления.
Бабушка так испугалась, что даже не плачет. Я объясняю Финогенычу, как объегорил нас Бородулин, заставив подписать чистую бумажку, а потом вместо сорока вписал восемьдесят пудов.
— Ничего не знаю, — говорит Финогеныч. — Я не был, когда условие сочиняли, а бумага правильная, законную силу имеет. Насыпай мешки. У меня делов, знаешь, сколько. Один на всю волость, а вас, чертей, сотни.
В избу входит староста.
— Где у тебя совесть, Семен Потапыч? — с горечью спрашивает бабушка. — Не было того в уговоре, что написано.
— Как не было? Вы запамятовали. Видит бог, запамятовали. Хошь — под присягу пойду. Соседским добром отродясь не корыстовался.
— Не было, не было! — горячится бабушка. — Хорошо помню. Разорить надумал. Нам до рождества хлеба не хватит. Отрыгнется тебе чужая беда, Семен Потапыч.
— Не пори горячку, Денисовна! — звонко кричит Бородулин. — Зря прибедняешься. Вся деревня знает, сколь вы хлеба собрали. На зерно в городе цена падает. Что восемьдесят пудов? Я и так убыток терплю. Еще за порванный гуж не взыскал, у бороны зуб сломали. Следовало накинуть пудиков пять, да ладно уж, бог с вами.
Бабушка ахает, спорит. Мать с застывшим лицом стоит у печки.
Урядник молча сидит за столом. Семен Потапыч так горячо клянется и божится, что меня охватывает сомнение:
«А может, в самом деле я запамятовал?»
Батрачка Семена Потапыча, Секлетея Коровья смерть, с понятыми нагребает из нашего амбара девять мешков ячменя и мешок овса. Финогеныч помогает укладывать зерно в телегу. Бабушка отвернулась от окна, чтобы не глядеть, как хозяйничают чужие на дворе. Нагруженная хлебом телега проплывает по улице.
Мать подходит к божнице, крестится.
— Бог! — говорит она громко. — Ты видишь, что делается? Видишь или не видишь?
— Отойди, Степанида, — просит бабушка и, взяв мать за руку, ведет ее к лавке. — Что ты, безумная! Разве можно так с богом?
Мать закрывает руками лицо.
Глава вторая
Пришло письмо от деда: состоялся суд. Всеволоду Евгеньевичу дали десять лет, деду и Николаю Павловичу Яхонтову — по восьми, Зинаиде Сироте — пять. Осужденных держат в губернском остроге, насчет отправки в Сибирь ничего не известно.
У дяди Нифонта загорелась конюшня. Красные ошметки летят вдоль деревни. Дяди нет дома: он рубит в лесу дрова. Я кидаюсь в пылающий двор — вывести хромого мерина. Подгоревшие балки обломились, мне обожгло бок, повредило ногу.
Ивановский фельдшер что-то режет в моей ноге. Кричу от боли, бранюсь.
— Молчи, — уговаривает фельдшер, — а то без ноги останешься, охотник.
Уложив ногу в лубки, лекарь уехал. Рана в боку гноится, долго не заживает.
За зиму бабушка продает все, что можно продать.
Только весной поднимаюсь наконец с постели.
И как мало нужно человеку! Радуюсь, что здоров и, не хромая, могу бежать с удочками на Полуденную— ловить окуней.
Мать очень любила отца, смерть его подорвала ее душевные силы. Она часто, неведомо чего, пугается, вздрагивает, плачет. Иногда с ней случаются припадки.
Она исхудала, на нее страшно смотреть. Монашка, гостившая весной, подговорила ее уйти в кержацкие скиты. Перед уходом мать ссорится с бабушкой, не садится за стол обедать. Бабушка теперь совсем старая, худая и сгорбленная.
— Не дури, Степаха. У тебя сын есть.
— Надоело все, маменька. Матвей вырос, без меня проживет. Не отпустите — руки наложу.
— Терпи, — просит бабушка. — Мука твоя на том свете зачтется. Али одна терпишь? Он все видит, бог-то. Сожми сердце в кулак и живи.
— Мочи нет! — выкрикивает мать. — Натерпелась.
В день ухода мать добрая, печальная. Положив мою голову к себе на колени, гладит меня.
— Сиротинка несчастная, горемыка…
Я провожаю ее до таежной тропы.