Больше вокруг ничего не было.

Девочке стало грустно. Рядом не было Игнасика, и вообще, ни поблизости, ни далеко не было дома. Пусть с отчимом, пусть с мальчишками и парнями деревни, но все-таки дома. С мамой. Пусть не всем сердцем, не сильно любящей и постоянно ругавшей ее, но родной мамой. Мамочкой, к которой можно было прижаться, которая могла защитить... даже когда боялась сама.

Элейни хотела обнять спящую Вайру, приникнуть к ней, но никак не могла осмелиться. Слишком велика была бездна, разделяющая их.

И от одиночества у девочки сжалось сердце.

Однако дрожь, вызванная тусклым, будоражащим видением, ушедшим, слава Етиму и Горту [13] , куда-то далеко, медленно стихая, уже исчезла. И пот на висках начинал выветриваться, высыхать. Здесь, по самой стене, сползал к полу довольно холодный сквозняк.

Ну, теперь я проснулась, сказала она себе, все, хватит бояться. Сколько можно бояться? Сколько можно себя жалеть? Как будто трусливая курица. Чуть что, сразу задыхаться или реветь. У-у-у, как страшно. Так сердце у тебя и лопнет. Будешь лежать, как дурочка, в кровати с лопнувшим сердцем. Как дура. Вся в крови, о, бр-р- р-р!.. Рядом с Вайрой.

Элейни только сейчас подумала об этом и тут же удивилась: если она говорила, вертелась и даже кричала во сне, почему Вайра не проснулась?

Девочка приподнялась на локте и, наклонив голову набок, посмотрела на спящую женщину. Та была безмятежна, напитана покоем, который, казалось, стекал с нее во все стороны, — поднимался в воздух и складками, тихо шурша, падал на пол. Она даже улыбалась, едва заметно, уголками губ, и темное, мрачное, властное, хищное лицо хранило одновременно радость и печаль.

Элейни приподнялась, села на кровати и замерла, любуясь им, и не заметила, как улыбка украсила ее личико, как на душе стало спокойно и светло.

Черты Отверженной постепенно становились все светлее, как будто взгляд Элейни очищал ей и кожу, и душу; девочка смотрела, никак не желая отрываться от нее, и нежная улыбка то расцветала, то угасала на ее губах.

Было тихо, спокойно и тепло. Ночь царила над холмами, над полями и лугами, над столь неровными равнинами северной земли. Над Хельтаваром. Но Элейни не думала о ней — она смотрела. Она не видела преследовавшей ее Ночи, мрачного Ока тянущейся в ее сторону Тьмы. Она любовалась.

...Постепенно до ее слуха начали доноситься какие- то невнятные голоса. Девочка моргнула, только сейчас осознавая, что задремала и не видит перед собой ничего; лицо Отверженной поплыло перед глазами, словно полупрозрачное, жидкое, будто отражение в темной взволнованной воде, а затем...

— Именно поэтому ты считаешь, что медлить нам нельзя? Что нужно уходить именно сейчас? — спросила Вайра, и в голосе ее тускло мерцало несогласие.

— Да, — ответил Ллейн, не меняя позы, все так же сидя, обхватив руками колени, в тени у широкого, переливающегося и журчащего ручья, — чего нам ждать здесь? Если опасность движется, она найдет нас, где бы мы ни прятались. Единственное наше спасение — в быстроте. Прямо сейчас найди капитана, узнай у него все, что сможешь, расскажи мне, — и вперед. Какие бы изменения ни творились с Империей, лучше будет, если мы точно будем знать какие.

— Ты считаешь, законодательные и экономические разборки правящих кругов могут повлиять на то, ради чего мы посланы сюда? Или на то, что должно произойти?

— Вайра, — сказал он, приподнимая голову и глядя на нее внимательным, в глубине глаз насмешливым взглядом, — либо ты знаешь о происходящем больше меня, либо за время, прошедшее с нашего последнего путешествия, ты стала непозволительно сентиментальна (Элейни показалось, что он хотел сказать: «глупа»). Ты зря упустила Гранта. Не знаю, чем ты руководствовалась, когда не стала направлять его мысли и читать их, но ты поступила неправильно. Пока мы потеряли немного — всего лишь час, — но что будет, если мы потеряем всю ночь?..

Вайра несколько мгновений молчала.

Элейни замерла, словно дикий, осторожный зверек, боясь пошевелиться и прервать их мысленный контакт, одновременно понимая, почему Отверженная не проснулась, когда она брыкалась во сне. Не так-то просто было разбудить ее, наверное, если она не спала, и вообще была не здесь. Разум Вайры по ее воле ушел в странствие — не слишком далекое, до чистого холодного ручья, рядом с которым ждал ее готовый к разговору Ллейн. Это было понятно.

Но как она, Элейни, смогла услышать то, что говорилось меж ними двоими, в пределах транса Отверженной?

Элейни, конечно, не была сильна в псионике, равно как и в магии, науке и сложностях, связанных с прослушиванием телепатической связи, но она понимала, что когда один человек говорит другому человеку на ухо, это совсем не то, что говорить с кем-то без слов, прямо из головы в голову, и справедливо считала, что услышать это нельзя. Вернее, можно, если ты сам обладаешь мастерством Призрачной Силы. Но девочка Элейни таким мастерством не обладала. И ни о каком таланте псионички в себе не подозревала, даже когда мечтала стать великой и счастливой (обычно в таких мечтах она становилась не псиоником, а магом, потому что это казалось благороднее, возвышеннее).