– Спаси, Господи, попал ведь! – принялся рьяно креститься старикашка.

– Заряжай! – прикрикнул на него враз насупившийся Тверд, и Нокентий принялся суетливо перезаряжать орудие. Прицелившись, тот выпустил очередной болт, который хоть и не в центр попал мишени, да все равно в узкую доску воткнулся. И еще. И еще. И еще десять попаданий, после чего кость переломилась.

– И толку-то со стрелялки вашей, что она того и гляди в руках рассыплется, – задумчиво пробормотал Тверд.

– А ты не торопись, – усмехнулся Милован. – Гляди-ка! – с этими словами он легко заменил вышедшее из строя плечо. – А ну-ка, стреляй! – протянул он восстановленное орудие ключнику. Тот нехотя принял самострел и, прицелившись, снова выпустил болт. Тот хоть попал и не в саму доску, да совсем рядышком.

– Пристреляется, – забирая из рук старика эрзац-арбалет, статно отвечал бородач. – Сам видишь, – закашлявшись, продолжил, – невелика премудрость. А лучника ты сколько учить будешь, а? – усмехнувшись, посмотрел он на Тверда.

– Так ведь убог! – словно за соломинку цепляясь, протянул тот.

– Дармовой зато. Ты вон костей сколько выбрасываешь? А сколько самострелов сладить мог бы? Или в руки срамно такой взять, а? – задорно продолжал тот. – Так у тебя свой, ладный. Такой, что и против пешего и против конного, и что в доспехах или без них, все не помеха. А этот, – приподнял он орудие, – для простолюдинов. Тем, кто науке военной не обучен. Так, чтобы с луком не маяться да из укрытия надолго не высовываться.

Ничего не ответил Тверд, да только хмыкнул в ответ. Уже когда в дом вернулись, вновь Нокентий возник да сообщил, что баня готова, и истомленные дорогой мужчины с радостью приняли приглашение.

Для Булыцкого уже не первое было посещение бани по-черному. Да только монастырская представляла собой верх аскетизма и была настолько проста, что тепло и не задерживалось надолго. Так, вениками раз по телу пройтись и бегом прочь. Он же поэтому и обливаниями занялся столь активно, что не очень-то и хотелось в баньку такую.

Баня же Тверда по сравнению с ней была поистине королевской. Изнутри черная от копоти, с полами, щедро посыпанными ветками сосны, испускающими совершенно умопомрачительный аромат смолы и свежести. У стены – широкая лавка, на которой могли запросто устроиться пара человек, подставивших спины под душистые венички. Рядом с ней – бадья с водой для помывки. Точно в центре краснела пышущая жаром гора камней вперемешку с чугунными чушками.

Скинув одежды снаружи, мужи скользнули внутрь и, пригибаясь, чтобы зачерпнуть как можно больше жару, направились поближе к камням. Прогревшись и набрав тепла, Булыцкий с Милованом бросились на полок [56] .

– Готовы, православные? – и, дождавшись утвердительного ответа, Тверд, смеясь, опрокинул на раскаленные камни черпак с отваром. Жгучий пар взвился от камней и тут же расстелился по полу. Сосновые ветви, напитавшись горячей влаги, наполнили помещение сладковатым запахом смолы вперемешку с невероятным отваром разнотравья.

– Ну, с Богом! – вооружившись вениками, Тверд принялся от души охаживать бока и спины гостей, выбивая хвори, липкий пот, усталость и холод. Чувствуя стосковавшимся по теплу телом прикосновения раскаленных листьев и веточек, пенсионер едва не заверещал от удовольствия. Милован же буквально завыл, едва лишь только их новый товарищ от души приложился тяжелым дубовым веничком к широкой спине. Дружинник добросовестно отработал вениками, и разморенные товарищи, нетвердо встав на ноги, с гиканьем бросились вон из бани, кубарем влетев в заготовленный для этого сугроб. От раскаленных тел тут же взвился пар. Остыв, мужчины ворвались обратно в баню и, поддав и похватав веники, принялись от души лупцевать крякающего от удовольствия Тверда. Разогревшись, они уже втроем вылетели на улицу и, нырнув в сугроб, принялись остывать. И назад! Надолго, правда, жару и тут не хватило. Не поддерживаемый огнем, тот быстро вышел, оставив место тяжкой сырости. Ловко подхватив кузнечными щипцами несколько булыжников погорячее, Тверд забросил их в кадушку. Злобно зашипев, те опустились на дно, прогревая воду, а мужчины, похватав мочалки из пакли, принялись натирать раскрасневшиеся тела, соскребая остатки грязи и пота.

Уже потом, облачившись в чистые одежды, мужчины завели неторопливые беседы, запивая их хмельным медом. Как водится, сначала о женщинах. И вот странное дело, забывший в последний месяц и о хворях своих, и о таблетках пенсионер с интересом подхватил тему. Потом – о здоровье, где Булыцкий, разошедшись, начал рассказывать про достижения привычной ему медицины. Затем, распалившись, достал он из потертого своего рюкзака аптечку и продемонстрировал собеседникам ее содержимое. Добившись результата и поразив нового товарища, пенсионер пиханул ее в походную торбу, в которой таскал теперь самые ценные вещи и дары. После этого скатились и к разговору о Тохтамышевом нашествии. А потом, сморенные усталостью и хмелем, просто разбрелись по углам дома.

И чего Булыцкого на улицу вынесло? Может, хмель, отвык от которого за все время, что провел здесь, может, просто воздуху глотнуть захотел морозного. Пятистенок [57] хоть и отапливался не как келья, но все равно без печи привычной был, и пламя, в отгороженном камнями очаге, медленно курясь, отплевывалось едковатым дымом, заполнявшим весь дом прогоркло-едким запахом. Подхватив зачем-то торбу и вывалившись на крыльцо, пришелец вдруг увидел богатые сани, в которых восседал не кто иной, как князь Дмитрий Донской. По обе стороны от него покойно катили грозного вида стражники. Впрочем, пенсионеру уже не до таких мелочей было. Забыв про все на свете, кинулся он прямо к княжьим саням. Хмельной дух вскипел в крови, добавляя смелости и как бы нашептывая: «Вперед! Князь один покудова, попробуй достучаться!»

– Постой, князь! Постой! Выслушай, Христом Богом молю! – спотыкаясь и увязая в неплотно укатанном снегу, азартно ринулся тот за санями.

– Куда?! – чья-то властная рука схватила его за ту самую торбу и попыталась оттащить прочь от князя. Грубая материя резанула по еще мягкой после бани коже, обжигая ладонь, и пенсионер выпустил ее, оставляя драгоценность в руках дружинника. Не ожидавший такого, тот опешил, недоуменно глядя то на оставшийся в руке трофей, то на бросившегося к Дмитрию мужчину. Потом, словно придя в себя, перекрестился и, замахнувшись палицей, бросился вдогонку за нарушителем спокойствия.