Мужеподобная мулатка и маленькая аккуратная китаяночка ответили однотипно: «У меня есть друг». А полноватая индианка с глазами прекрасными, как черные звезды, дала более развернутый ответ: «Это нехорошо! Вы же знаете, что у меня есть муж». И перестала здороваться.

А тот губастый марокканский хлопец лет двадцати? Его он однажды пригласил в свою комнату выпить – за полным отсутствием на тот день хоть какого-нибудь завалящего собутыльника. Хлопчик охотно принял пару «дринков», после чего заныл о том, как тяжко живется ему вдали от любимой родины. Потом вдруг вскочил, прижался, обхватил ногами его колено, начал тереться об него… И стал напрашиваться ночевать – мол, есть же в комнате свободная койка, почему бы и нет? «А может, попробовать?.. – прикинул он. – Паренек-то весьма хорошенький». Но всё же отказал. После чего и этот малый стал его избегать.

Вероятно, отказом была нанесена серьёзная обида. Читал же он где-то, что у этих горячих арабских отроков, кочующих нынче по всем европейским странам, от Швеции до Италии, совсем другое отношение к гомосексуализму: если старший – пусть даже безобразный дряхлый старец в коросте – тебя хочет, то тем самым он оказывает тебе честь, и перечить ему недостойно для воспитанного юноши. А тут юноша сам себя из лучших побуждений предложил. И вдруг – облом! Не зря же в Северную Африку таскалась вся европейская гомосексуально-интеллектуальная элита – от Оскара Уайльда с его сердечным дружком Бози до терзающегося своими непроявленными до поры до времени гомосексуальными наклонностями будущего нобелиата Андре Жида. Последний страдал редким психосексуальным расстройством – ангелизмом. Мол, любимая жена – ангел во плоти, а как же можно трахать ангела? Именно в Северной Африке автора «Имморалиста» и прорвало окончательно с подачи случайно встреченного в том же городе Уайльда, любезно ангажировавшего для собрата по перу юного уличного музыканта. Наутро прозревший на свой счет Жид дрожащей рукой нацарапал в дневнике: «За ночь этот юноша умело довел меня до пика наслаждения пять раз».

«Да, – подумалось в связи с секс-приключениями классиков, – не видать мне нобелевской! Не подписался я, черт подери, вместе с последышем того бродячего лабуха по „пикам наслаждения“ карабкаться…»

Тем временем его внимание привлек жемчужно-серый «Фольксваген», припарковавшийся на стоянке номер 11 (принадлежащая ему стоянка, постоянно пустующая за отсутствием авто, числилась под номером 10). Из машины с трудом выдвинулся крупный молодой шваб с весьма габаритным животом. Типичный немец с «кеглеобразной», как точно обозначил Набоков, головой. А вслед за ним выскользнула изящная негритянка лет двадцати пяти – желтая маечка, зеленые брючки до колена, черные короткие кудряшки.

Толстяк начал осторожно вытаскивать с заднего сидения автомобиля специальное детское креслице с ребенком. Он аккуратно извлек его, и в синее небо глянул и засмеялся двухлетний мулатик – немного побелее мамаши. А сама она стояла, чуть отставив в сторону точеную ногу, и безучастно наблюдала за хлопотами супруга. Потом отвернулась, стала блуждать взглядом по фасаду дома. И глаза их встретились.

Толстяк продолжал любовно разглядывать малыша, потом окликнул супругу: «Мириам!» и тоже поднял взгляд на него.

Он повернулся, ушел в комнату, закрыв за собой балконную дверь, и уселся за письменный стол.

Итак, Мириам, имя библейское. А браки подобные этому весьма нередки в нынешней Германии – выписывают себе эти добрые ребята африканских и азиатских жен через брачные конторы, приобщают к цивилизации. Иной раз посмотришь – ни рожи, ни кожи у этой новоиспеченной немецкой гражданки, да еще и старше супруга лет на несколько, да еще и со следами бурно проведенной молодости на физиономии. Однако, что за беда! Налицо экзотическая супруга, предмет гордости перед друзьями. Да к тому же в бытовом плане она гораздо неприхотливее немки. Хотя, может быть, лишь до поры, до времени.

Мириам… Где-то видел он уже это необычное женское лицо. Но где?.. Господи, да вот же оно!

На него смотрела маска, прикрепленная к деревянной раме в правом верхнем углу большого настенного зеркала. Ее привезли с Венецианского карнавала и подарили ему друзья из Штутгарта. Нестандартная маска, не типично карнавальная – без вычурности, без какой-нибудь трёхрогой шапки с бубенчиками и прочей мишуры. Просто – темно-золотое лицо, глядящее из складок замотанного вокруг головы куска пурпурной ткани. Но черты этого лица необычны – странная смесь европейского и африканского с добавкой еще и капли монголоидного. Губы, тронутые мимолетной, очень легкой улыбкой – тенью улыбки. Если, проходя мимо маски, не отрываясь смотреть ей в прорези глаз, то в них будто промелькивали зрачки, следящие за идущим – так отражались в зеркальном стекле внутренние изломы папье-маше.

Да, на эту африканистую итальянку (или итальянистую африканку?) Мириам весьма похожа. Быть может, пролетела эта африканская кровь по итальянским венам сквозь века, а начало своё ведет она от самого «мавра венецианского»?

А с левого угла рамы свешивал тоненькие ножки в черных туфельках сидящий на ней Арлекин, облаченный в золотой костюмчик с черными звездами и такой же колпачок. Но и он тоже весьма нетипичный – с белым, печально-надменным фарфоровым личиком, украшенным черно-золотым макияжем, с чуть скошенным на сторону, брезгливо поджатым ротиком. Скорее, это было лицо не забавника Арлекина, а обиженная на жестокий мир физиономия Пьеро.

Комбинезончик Арлекина-Пьеро был по талии схвачен широким черным поясом. Неужто, несмотря на своё субтильное телосложение, он еще и классный дзюдоист?..

Маска (Любви? Смерти?) и кукольный клоун – такие вот предметы-символы как-то сами собой залетели в его нынешнее жилище. А, следовательно, были, пусть и неосознанно, им выбраны. Или он выбран ими?

Мириам, Мириам… Соседка, значит…

Я знавал этого человека, моего тёзку, но не слишком близко. Частенько наблюдал его в буфете Дома писателя. За фазой любви ко всему миру (в средней стадии опьянения) у него следовала фаза угрюмой озлобленности. Девушки, обычно сопровождавшие его, были красивы, но не слишком интеллигентны. В основном он подбирал провинциалок. Как-то раз сам признался, что любит «отвязанных». А иногородние красавицы, залетев из своего Мухосранска в северную столицу, сплошь и рядом «отвязывались» по полной. Но это так, к слову…