Больше всего Литовченко волновал некто Ген, или олигарх Геновский, о котором, как смутно вспоминалось, говорили по телевизору все лето. Какой-то металлургический холдинг… Какой-то срочный отъезд из страны… Гладко зачесанная ведущая новостей на первом канале, окончательно соскочившая с возраста, была, как всегда, беспристрастна, – но в репортажах на тему, что вот, сбежал, звучало какое-то плохо скрытое удовлетворение… Леша не запомнил. Новые персонажи для улюлюканья программы «Время» вослед появлялись где-то раз в полгода, и за всеми, как говорится, не уследишь.

Литовченко только и говорил про Гена – и в «ти-жи-ви», в те моменты, когда они еще могли слышать и кивать, не оглушенные горными хребтами. И позже – проезжая мимо далекой виллы, утопленной на горе во фруктовых деревьях: «Здесь остановился Геновский… Он приехал на неделю, отдохнуть… Я связывался с его секретарем, и мне вроде как подтвердили, что он может завтра прийти на наш… ваш вечер».

Тут не надо было обладать семью пядями во лбу, чтобы понять, что Литовченко о чем-то хлопочет, чего-то добивается – встречи ли, разговора, а может, какого-то, опять же, «решения вопросов»… И они – только инструмент. Ну вот увлекается беглый олигарх КВНом, чего тут поделаешь… Не затем ли были вообще устроены их «гастроли» – это еще вопрос.

Особенно ясно это высветилось, когда Кирилл не удержался и ляпнул. «Сверхчеловек» же не может смолчать. Если можно вскользь заметить о своих заслугах перед человечеством. Пройти, ослепив величием и как бы рассеянно бросив в пространство:

– А я, кстати, летом же получил премию Геновского… Ну, то есть фонда, созданного Геновским…

«Бросать» это пришлось даже не столько рассеянно, сколько с усилием, потому что поезд как раз грохотал в каких-то пролетах.

И, видя воодушевление Литовченко, Кирилл несколько даже потупился и продолжал:

– Да я еще и в университете был его стипендиатом, вы разве не помните?..

«А я еще и на машинке вышивать умею», – весело припомнил Леша, но Олегу негромко сказал что-то в духе «А в детском саду он премий не получал, нет?..» – Благо это не было слышно всем, – но Олег отчего-то не разделил его ядовитого веселья.

Однако Кирилл был жестко наказан за свое хвастовство, и Леша потешался весь день, видя растерянность приятеля, который уже не знал, как из этой (заваренной им же) каши выбраться. Все дело в том, что Литовченко воодушевился даже слишком. Он загорелся идеей там, в клубе, подвести Кирилла к олигарху-благодетелю (приложиться к ручке, что ли?), и представить в духе: вот, ваш воспитанник, буквально вырос на стипендиях и премиях… Подвести. Представить. Чуть ли не подложить под. Кирилл, чувствуя, что его вовлекают в какую-то игру уже бесцеремонно, старался всячески отнекиваться, затихающе вежливо, Литовченко же делал вид, что ничего не замечает, и пытался чуть ли не отрепетировать проход. Леша тихо веселился и шутил в духе «Кир и Ген» (почти «Чук и Гек»): потешался и над Кириллом, наказанным какой-то высшей справедливостью, и над Литовченко, который… Который мог бы, наконец, определиться уже, кто он: тоже «изгнанник родины», или все тот же мелкий чиновник. Потому что все эти его мечты, как пригласят, подойдут и т. д. – это было все то же мелкое муниципальное лизоблюдство, которого они насмотрелись когда-то и в Казани. Ничего нового. Как был мелким клерком, так и остался.

Особенно это проявлялось где-нибудь за обедом (возможно, и вечерами, но тогда молодежь сбегала) – в отупляюще нудных, безысходных спорах «о политике», когда поднимали, например, болезненную тему засилья чиновничьих мигалок в Москве. Литовченко, попивая устриц (Леша пробовал, не понравилось: как сгущенная морская вода; Кирилл же дисциплинированно глотал – «статусно»), многословно обличал: «да совсем они там охамели»; «да не надо просто пропускать никого с мигалками, и все». «Только радикальная борьба! С ними – только так!..»

– Никого?! А как же «скорые помощи»? Их что, тоже не пропускать? – горячился некий пожилой соотечественник, тоже какой-то эмигрант, призванный помогать Литовченко в решении всяких оргвопросов. Или «вызвавшийся». Есть категория эмигрантов, которые равно страдают как от безденежья, так и от общей невостребованности. Те, кому и поговорить-то не с кем. При массовом явлении «свежих» соотечественников – прекрасная возможность поточить лясы, споря о вечных материях вроде политики!..

– Слушай, он так похож на нашего Татищева, ну, из «Туполева», ты же его помнишь, – горячо шептал Лехе Кирилл, не отплевавшись от устриц.

– Не помню.

Хотя, конечно, что-то вспоминалось. Толстый пиджак. Мраморные от пигмента кромки ушей.

– Ты же у нас был!

«Никак он не может забыть эту свою контору…»

Литовченко едко хохотал и перебивал пожилого эмигранта. Эмигрант обижался.

– Да знаем мы, что это за «скорые»! В половине случаев – это все те же рожи… Бизнесмены, которые не смогли договориться с властями о «бэхе» с мигалкой и спецномерами. Или кремлевские, которых лишили этих «бэх», чтобы перед газетами отчитаться… Людям надо срочно в аэропорт, дали сотню в зубы медикам, и вперед…

«Ну конечно, знаешь. Сам же так делал, да? Наверняка… А теперь на Лазурном Берегу лясы точишь, о том, что с ними – только так…», – лениво думал Леха, с каким-то даже восхищением пред такой наглостью, подъедая петушка в эстрагоне. «Татищев» же возмущенно раскрывал и закрывал рот, не находя в себе столь четко выраженных мыслей. Но все же что-то возражал в итоге («Ну а кто там едет, в этих «скорых»? – не Медведев же, не Лужков, и уж тем более, не сам… Они-то лично при чем? Ни при чем! А весь этот негатив выплескивают лично на них!») – нет, не виртуозно.