Победа была у Шлипхаке в кармане. Это было совершенно последовательное заявление, которое должно было привести к конфликту афганского правительства и британского посольства. Оно не решало исхода войны, но сопровождалось приятным ощущением, что представитель рейха все же смог настоять на своем. Теперь они могли отобедать в одном из европейских ресторанов Кабула под пристальным наблюдением британских агентов, еще не подозревавших о поражении своей страны и занятых чтением по губам и составлением донесений.

Философские умы постоянно сопровождали Наполеона в его походах. Великий собиратель власти словно магнит притягивал их, включал в свою орбиту. Так, в 1807 году Франсуа Лепенс, следуя за императором, вез телескоп и воздушный шар в Восточную Пруссию.

В свите императора я отвечаю за перевозимые из Парижа на лошадях воздушный шар и два телескопа, приспособленные для наблюдений за звездным небом. Все это до сих пор не было использовано в походе и в этих прусских краях, в феврале, не сможет найти применения. Однако император неоднократно отклонял прошения об отправке моей аппаратуры обратно. Я готов предположить, что он суеверен. Имеющиеся в моем распоряжении восемь лошадей (два конных гвардейца в качестве сопровождающих и помощников, мой собственный жеребец, пять лошадей с поклажей) постоянно находятся в поле зрения императора. Они были рядом с ним во время осенних побед, и он считает, что их присутствие отчасти обеспечивает ему удачу. Кое-кто полагает, что эта черта его характера приведет императора к гибели.

Мы движемся за русской армией, неожиданно напавшей на нас на зимних квартирах (между Данцигом, Вислой, Торунью и Варшавой). Теперь мы преследуем ее и пытаемся вынудить вступить в зимнее сражение. Однако неутомимо шагающие войска ускользают от нас по ночам.

Лишь картограф — даже знаний физика было бы недостаточно — определил бы, что мы движемся по замерзшим озерам, устремляясь в расщелину в мировом пространстве, в которой нечего будет завоевывать. «Пустота», то есть «безразличная множественность точек» (они не ощущают ничего из своего прошлого, у них нет ничего для нас, завоевателей), солдаты называют ее местностью или пустыней, пожирает мотивы. Где тот марш-бросок, что привел нас к Йене и Ауэрштедту? Где горячность быстрых команд? Здесь в короткие часы дневного света армия, этот «погнутый инструмент или, вернее, его части», осыпаемая снегом, еле тянется, почти ничего не припоминая о вчерашнем дне. Офицерам приходится прибегать к длительным разъяснениям, они стараются говорить как можно яснее, повторяя на разные лады смысл своих поручений, которые обычно облекаются в форму приказа. Император и сам говорит тихим голосом. Его свита служит ему рупором. Он наклоняется к уху одного из своих любимцев, шепчет. Потом это превращается в приказ. Все это значит: он «обескуражен», голоса не поднимает. Он никогда не стремился в эту ледяную трясину — нигде не видно «знакомых равнин с холмами», как и «открытой местности перед густонаселенным городом». Все, что люди творят на этой земле, скрыто под снегом, как картофельные погреба.

Лазареты вчера отправлены назад, к Данцигу. Солома, на которой лежали раненые, реквизирована, чтобы кормить штабных лошадей. От убогого корма у коней сил хватает только на то, чтобы идти шагом или трусить рысцой.

Вечером в городке впереди (город узнается по колокольне и кладбищу, следов продолжительного поселения почти нет) показался русский арьергард. Поселение называется Freiheit, «Свобода», это то же, что по-нашему libert'e, но вряд ли как-то связано с нашими идеями. До ночи удается очистить городок от неприятеля. Русские отводят своих бойцов на равнины за городом (если смотреть от нас). Они не зажигают огней. Пленные показали, что это делается в целях маскировки, хотя каждому из нас известно, что они расположились там лагерем.

Император — точка концентрации. Он спит на хуторе слева от нас. И сон его — тоже выражение концентрации, хотя мы этого и не видим. Часовые и адъютанты оберегают его покой. Стена заботливых усилий окружает спящего императора, а спит ли он на самом деле, мы не знаем. Может быть, он отдыхает, а может, диктует что-нибудь, но нам полагается верить, что он восстанавливает силы сном и тем самым питает свой дух концентратом энергии.

Он властен над своей памятью, над своим языком, телом, сном, над своими планами и даже над своей силой концентрации и над своими бессознательными побуждениями. Самообладание — часть его верховной власти над войсками и командирами. Они доверяют ему и любят его: это значит, они наблюдают его способность концентрации и подражают ему в этом. Таковы альфа и омега этого прекрасного механизма. Для чего он построен? С помощью концентрации этого не выяснить, а беспочвенные размышления императору не подобают. Он сосредоточен на том, чтобы сохранять в целости собранные в кулак силы, приведенные им сюда из Парижа, пока какая-либо цель не отреагирует на них. Цели выдают себя, появляясь в поле зрения. Ведь в мире множество блуждающих целей.

Однако неуютный край, в который шаг за шагом заманивает нас упрямый противник, устроен совершенно иначе. Он состоит из «множества точек и временных моментов, обозначающих „сейчас“» (до самого Урала они неисчислимы, в каждой из этих точек и каждом из обозначающих «сейчас» моментов может умереть человек, могу умереть я или одна из моих лошадей, а может случиться несчастье и с императором). Эти точки и моменты безразличны по отношению друг к другу, являясь «знаками инобытия природы», то есть эта чужая природа (в отличие от природы императора или природы Франции или Италии) ничего не желает, ни о чем не мыслит, кроме самой себя. Я не собираюсь отрицать, что и этот удаленный край наделен душой, однако она не выражает себя в отношении нас, тех, кто вторгся в эти земли и покинет их, как только завоюет их. Мы хотим только одного: чтобы этот поход не повторился. С этой «нерешительностью» соотносится безразличие пространства, разворачивающегося здесь и сейчас в форме рощицы, лесной опушки, едва намеченной дороги, не ведущей туда, куда мы желаем, — именно потому, что мы здесь ничего и не желаем.

Такова структура рассредоточения, прямая противоположность энергетической и временной собранности императора. Множество безразличных точек страны, заполненных безразличными голосами коренных жителей, а также прусскими и русскими солдатами, сосредоточенным войском, стремящимся к родным домам: все это нарушает концентрацию нашего объединителя.

Император появляется из дверей. Он осматривает лошадей. Мюрат и Бертье приближаются к нему, все это на небольшом клочке земли. (При этом, однако, нельзя, допустим, сказать: шестнадцать тысяч точек или семь тысяч «сейчас», поскольку и точка, и момент «сейчас» не образуют исчислимого пространства. Можно лишь указать на их пропорциональное отношение к стуку в висках, к звуку выстрела, к ампутации конечности, к отданному приказу — все это можно сравнить с тем клочком земли, на котором сейчас стоит император.) Завязывается земной разговор: как многообразию душ, приведенных императором в эти места, предстоит вступать в это сумрачное утро в своих «сосудах» или надеждах (корпусах, дивизиях, полках, ротах). Об этом император говорит окружающим.