С книгой в руке я пошел из комнаты в комнату. В сущности, они все были похожи. Голые комнаты. Я хочу сказать, что они всегда были голыми, чувствовалось, что они заброшены, оставшись без воспоминаний, без прошлого, без эха. Они печальны, как предметы, которыми так и не воспользовались. Им немного не хватало беспорядка, нескольких царапин, человеческого дыхания на оконных стеклах, веса уставших грузных тел в постелях с балдахином, детских игр прямо на ковре, ударов в двери, слез, пролитых на паркет.

В самом конце коридора находилась комната Дестина, чуть поодаль от других, в глубине. Впрочем, ее дверь была выше, суровее и темнее, оттенка, близкого к гранатовому. Я сразу же понял, что это его комната. Она могла быть только тут, в конце этого коридора, похожего на пассаж, на чопорную аллею, вынуждавшую двигаться по нему особенным шагом, степенным и осмотрительным. На стенах с обеих сторон висели гравюры: древние физиономии, рухлядь давно минувших веков, в париках и кружевных воротниках, с тонкими усиками, с латинскими надписями, вьющимися, словно орденские цепи. Настоящие кладбищенские портреты. У меня возникло впечатление, что все они смотрели, как я иду к высокой двери. Я обзывал их по-всякому, чтобы придать себе храбрости.

У комнаты Дестина не оказалось ничего общего с теми, что я видел. Кровать была маленькая, узкая, одноместная и по-монашески простая: железные спинки, матрас, никаких финтифлюшек, никакого ниспадающего с потолка полога. Ничего. Стены просто обтянуты серой тканью, никаких картин, никаких украшений. Рядом с кроватью – небольшая тумбочка с распятием. У изножия кровати – туалетный набор, кувшин, таз. С другой стороны – высокий стул. Напротив кровати – секретер, на котором не лежало ничего. Ни книги, ни листка бумаги, ни пера.

Комната Дестина была похожа на него самого. Безмолвная и холодная, от нее становилось не по себе, но при этом она внушала своего рода вынужденное уважение. Эту непомерную отстраненность она почерпнула в снах своего хозяина, сделавшего из нее место, в котором было мало человеческого, обреченное навечно стать непроницаемым для смеха, радости, счастливых вздохов. Сам ее порядок делал упор на мертвые сердца.

Держа в руке томик Паскаля, я подошел к окну: оттуда открывался прекрасный вид на Герланту, на маленький канал, на скамью, откуда смерть забрала Дестина, на домик, в котором жила Лизия Верарен.

Я как нельзя близко подобрался к тому, чем была жизнь Дестина. Я не говорю о его прокурорской жизни, но о внутренней, единственно подлинной жизни, той, что маскируют под румянами, учтивостью, работой и разговорами. Вся его вселенная сводилась к этой пустоте, холодным стенам да нескольким предметам обстановки. Передо мной предстала самая сокровенная часть этого человека. Я, можно сказать, оказался в его мозгу. Еще немного, и я бы не удивился, увидев, как он сам тут внезапно появляется и говорит мне, что ждет меня и что я весьма подзадержался. Эта комната была так далека от жизни, что, увидев тут вернувшегося мертвеца, я бы совсем не удивился. Но у мертвых – свои заботы, которые никогда не пересекаются с нашими.

В ящиках секретера были аккуратно разложены отрывные календари с вырванными листками, от которых остались только корешки с указанием года. Их были десятки, и все они своей тонкостью свидетельствовали о тысячах минувших дней, уничтоженных, выброшенных в мусорную корзину, как олицетворявшая их легкая бумага. Дестина их хранил. У каждого – свои четки.

Самый большой из ящиков был заперт на ключ. И я знал, что незачем искать этот маленький ключик, наверняка черный, любопытной формы, поскольку я опасался, что он лежит в могиле, прицеплен к золотой цепочке вместе с часами, в часовом кармашке жилета, от которого, быть может, уже остались только лоскуты.

Я взломал ящик своим ножом. Дерево уступило, выбросив фонтанчик мелких щепок.

Внутри оказался один-единственный предмет, и я его сразу же узнал. Мое дыхание остановилось. Все стало нереальным. Это был изящный прямоугольный блокнотик в красном сафьяновом переплете. Последний раз я видел его в руках Лизии Верарен. Это было много лет назад. В тот день, когда я поднялся на гребень холма и застал ее за созерцанием великого поля смерти. Мне вдруг показалось, что она со смехом вошла в комнату и остановилась, удивленная моим присутствием.

Я торопливо схватил блокнот, опасаясь, что он меня обожжет, и убежал, словно вор.

Я не очень-то знаю, что подумала бы обо всем этом Клеманс, сочла бы это хорошим или плохим. Мне было стыдно. Блокнот изрядно оттягивал карман своим весом.

Я бежал, бежал, потом заперся в своем доме. Мне пришлось выдуть одним духом полбутылки водки, чтобы отдышаться и немного успокоиться.

И я стал дожидаться вечера, сидя с маленьким блокнотом на коленях, не осмеливаясь его раскрыть, глядя на него часами, как на что-то живое, таинственное и живое. С наступлением вечера у меня горела голова. Я уже не чувствовал ног, поскольку долго оставался в неподвижности, сжимая их. Ощущал только блокнот, который наводил меня на мысль о сердце, которое, я был уверен, забьется снова, когда я коснусь обложки и открою ее. О сердце, в которое я, будто взломщик нового рода, собираюсь проникнуть.