– Это мое, – сказал я, вкладывая листки в ее ладонь. – Мои слова. Открой, почитай. Они расскажут, кто я такой.

Она сделала, как я просил, развернув листок с небольшим облаком строчек, мой первый. Вот только одно: прочла она лишь этот первый. А потом вернула мне листки и попросила:

– А ты можешь прочесть их мне, Кэмерон?

Мои мысли преклонили колени.

Ветерок гулял между мной и Октавией, и я снова сел рядом с ней и стал читать слова, которые записал в первой главе всей этой истории.

«Легко таким, как я, ничего не достается. Это не жалоба. Правда, как есть…» Я читал медленно и без притворства, читал, как чувствовал, и все это будто сочилось из меня. Последнюю часть я прочел самую чуточку громче. «Знаю, что найду свое сердце в зашибленном тенями проулке, где-то в подворотнях этого города. У подножья лестницы кто-то ждет меня. Пара горящих глаз. Я сглатываю. Сердце бьет меня. И теперь я иду узнать, кто там… Шаг. Удар сердца. Шаг».

Я закончил, и тишина стиснула нас обоих, и звук складываемого листка бумаги был как грохот. А может, то был звук от слезы, прорезавшей лицо Октавии.

Помолчав, она тихо спросила.

– Ты раньше не прикасался к девушкам?

– Нет.

– Я первая?

– Да.

– Можешь сделать для меня кое-что? – спросила она.

Я кивнул, посмотрел на нее.

– Можешь взять меня за руку?

Я взял, чувствуя каждую шершавинку, Октавия придвинулась ближе, устроилась головой у меня на плече и положила ногу поверх моей, а стопу загнув мне под лодыжку, словно сплетясь со мной.

– Никогда не думал, что кому-нибудь покажу свои слова, – тихо сказал я.

– Они чудесные, – полушепотом отозвалась она мне на ухо.

– Они мне помогают…

Чуть погодя Октавия села передо мной, скрестив ноги, и попросила прочесть все, что у меня было написано на тот момент. Когда я закончил, она взяла мои руки, прижала сначала к своему животу, раздвинула в стороны, так что они легли ей на бедра.

– Ты можешь утонуть во мне, когда захочешь, Кэмерон, – сказала она и, как тогда, прикоснулась губами к моим губам и плавно потекла через мой рот. Листки оставались у меня в руках, прижатые к ее бедрам, и я чувствовал, как, нависнув сверху, она вдыхает меня.

– Я не пойду на ту сторону, – говорю я псу.

Он смотрит на меня, как бы говоря:

– Пойдешь как миленький.

– Смотри, какой он шаткий! – возмущаюсь я, но псу все равно. Он ступает на мост и трусит вперед. Опасливо и я шагаю вслед…

Мост деревянный.

Доски растрескались, а ладони у меня горят оттого, что слишком крепко цепляются за веревку.

Я гляжу вниз.

Внизу, кажется, бездонная пропасть.

И все же шаг за шагом я перехожу ее, иногда опускаясь на четвереньки.

Этот мост – как высказанные слова. И хочешь, и боишься. Боже, я невозможно хочу перейти на ту строну – так же, как я хочу слов. Я хочу, чтобы из моих слов строились прочные мосты, по которым можно спокойно идти. Я хочу, чтобы они поднялись над миром, и я мог бы встать на них и перейти на другую сторону.

Иногда, чтобы построить мост, приходиться пригибаться к земле.

Я думаю, это начало.

Я добрался в тот субботний вечер домой, и мы с Рубом, как всегда, отправились выгуливать Пушка. А с Пушком все было еще хуже, чем обычно. Кашель стал какой-то утробный, будто шел из самых легких.

Я спросил Кита после прогулки, не собирается ли он показать собаку ветеринару.

– Мне кажется, он не шерстью давится, – сказал я.

Ответ Кита был коротким и простым:

– Да, думаю, надо. Вид у него дохловатый.

– Да еще хуже.

– А, с ним такое бывало, – отмахнулся Кит, скорее, для собственного успокоения, – обычно ничего серьезного.

– Ну, скажете нам, что врач, ладно?

– Ага. Ну, пока, приятель.

Я на минуту задумался о собаке. Пушок. Наверное, сколько бы мы с Рубом ни стонали и ни ворчали от него, мы знали: случись с ним что, нам будет его не хватать. Забавно, есть такие вещи, от которых одни неудобства, но ты знаешь, что будешь по ним скучать, если они исчезнут. Пушок, чудо-шпиц, был как раз из таких.